Главная / Интервью

Хроника дня

30-я годовщина Чернобыльской трагедии: воспоминания одессита-ликвидатора

26 апреля 2016 года исполняется 30 лет со дня крупнейшей в истории атомной энергетики катастрофы на Чернобыльской АЭС. К юбилейной годовщине Чернобыльской трагедии ТАЙМЕР подготовил материал о воспоминаниях ликвидатора последствий этой аварии, электромонтажника Евгения Викторовича Лисеева.

О работах по ликвидации последствий чернобыльского взрыва сказано очень много, и большинство экспертов сходятся во мнении, что сама эта ликвидация была катастрофична.

Все попытки удалить радиоактивные предметы с помощью роботов-автоматов или восстановить работу станции оказались неудачными. Лучшим «роботом» в век технического прогресса оказался советский солдат. К аварийным работам неоправданно были привлечены сотни тысяч людей, призванных зачастую выполнять нереальные задачи.

Около 600 тысяч ликвидаторов прошли через чернобыльскую зону за первые 4 года после аварии. Среди них был и Евгений Викторович Лисеев (в настоящий момент заместитель председателя Суворовской районной организации «Союз. Чернобыль. Украина»).

 

В зоне Чернобыльской катастрофы он пробыл 65 дней — с февраля по апрель 1988 года. Одессит, 25-летний выпускник Одесского политехнического института отправился в командировку в Чернобыль после службы в армии.

Евгений Викторович, расскажите немного о себе. Где вы находились на момент трагедии?

— Я коренной одессит. Закончил 48-ю школу, поступил в Одесский политехнический институт, после чего пошёл в армию. В 1984-1986 годы я служил в Хмельницком — Прикарпатский военный округ. 26 апреля 1986 года, на момент трагедии, я ещё служил в армии. Мне оставалось 4 месяца. После армии я вернулся в Одессу и устроился на работу в СМНУ 57 (Специализированное монтажно-наладочное управление) (п/я 8554). Это военизированная организация, серьёзная, п/я — это почтовый ящик.

Как вы попали в Чернобыль?

— Родина сказала «надо» — мы ответили «есть». Попал в Чернобыль (расположен в 18 км юго-восточнее Чернобыльской АЭС) после армии. Это был 1988 год. Кода случилась эта трагедия, всех сотрудников организации в разные периоды времени отправляли туда — специалистов по промэлектромонтажу. Моя очередь дошла в 1988 году. Пробыл я там с 1 февраля по 4 апреля 1988 года. Работал в должности электромонтажника 6-го разряда, потом — прорабом участка промэлектромонтажа. С нашей организации посылали от 4 до 5 человек на заезд — 65 суток. Это максимальная командировка, которая была в Советском Союзе. Больше просто не имели права держать.  

Сколько вам было лет на момент прибытия в Чернобыльскую зону?

— 25 лет. Но к тому времени уже и армию отслужил, и ребёнок у меня был, и жена. Она со мной в армии служила. Да, когда я в армии был, 9-месячный ребенок с женой были рядышком. Ну как рядышком, вместе в Хмельницком снимали квартиру. Молодость не вернёшь, есть что вспомнить. Хотя я всегда говорю «наши пионерские зорьки ещё не отгорели».

 

Вы подозревали о том риске, который вас ожидал в командировке?

— Я знал. Я семью не пугал, но я знал. Я же не первый туда ехал. Уже ребята приезжали, объясняли, рассказывали. Но предугадать, что будет с тобой конкретно, — никто не мог. Мы не знали, что может быть. Знали, что было с предыдущими ребятами, как они работали.   

Что рассказывали товарищи, прибывшие из Чернобыльской зоны?

— Технические моменты. Например, как лучше с собой не носить инструмент, туда-сюда не таскать его. Если ты его на станцию принёс, то он уже загрязнился (радиацией).

От редакции: в октябре 1986 года, после постройки саркофага, 1-й и 2-й энергоблоки были восстановлены, 4 декабря 1987 года в работу был включён и третий энергоблок станции. В 1988 году продолжились восстановительные работы внутри саркофага на 4-м энергоблоке.

 

В чём состояла суть вашей работы на Чернобыльской станции?

— Производился демонтаж старого оборудования и монтаж нового. Там все помещения были тёмными. Люди, работая в тёмных помещениях с электрофонариками на голове, много не наработают. Поэтому мы переводили старое освещение на новое. Мы меняли все тумблера, разводки — внутри саркофага делали демонтаж всех старых проводов и делали новые. Все думали, что починится, но как-то не починилось. Это были промышленные электромонтажные работы. Для конкретной бригады не было одной задачи. Была задача для всего участка промэлектромонтаж. В него входило несколько подразделений, у каждого была задача.Эти задачи никогда не оглашались, потому что конечный результат знал только начальник района. Были текущие задания, например, этот столб разобрать и вот там его собрать, а для чего это нужно было сделать — не говорили.   

 

Помните ли вы свой первый рабочий день?

— Мы работали уже в саркофаге. Это была комплексная экспедиция имени Игоря Курчатова, и в ней участвовал весь бывший Советский Союз. Люди, которые ездят в командировки, привыкли к переездам. У меня командировочная работа была и так до этого. А вот первый день выхода на станцию уже туда, в саркофаг, — вот это запомнится на всю жизнь. Первый выход — это я вместе со своим товарищем Александром Петренко (вместе с ним мы и приехали в командировку) попали в машинный зал. В первый же день выхода на станцию нам поручили размотать около 150 метров кабеля через машинный зал атомной электростанции, в которой был ледяной пол, как каток Медео. Вот мы бежим с этой бухтой кабеля вдвоём — она на ломе, а мы в перчатках её тарабаним через весь этот зал. Это не забудется никогда — мы бежим, а рядом стоят поломанные роботы… Роботы не выдерживали, сгорали, а мы бежали.

Какая у вас была защита от радиации?

— Да, у нас была защита очень «хорошая» — марлевая повязка под названием «лепесток», фуфайка — называлась косоворотка или зековка, теплые штанишки, кирзовые сапоги и обычные перчатки, даже не перчатки, а брезентовые варежки — вот это вся защита была. На глазах защиты не было, ничего не было. По всем нормам защита должна как минимум освинцованная быть — специальные фартуки, шлемы, скафандры. Наш же «лепесток» был с какой-то пропиткой.

Какой уровень радиации был на станции в момент вашего там пребывания?

— Даже разговора быть не может. Я даже не знаю, какой там мог быть вообще максимальный уровень радиации, а какой — минимальный. То, что в советское время утаивали уровень облучения, — это ни для кого не секрет. Мы носили с собой накопители (карандаши металлические). Были ежедневные накопители и 65-суточные — полное время пребывания на объектах. Каждый день эти накопители сдавали, но мы не видели, сколько там выстреливается на аппаратуре, — стойки были выше головы. Мы физически не могли это увидеть. Подошёл к столу в мой рост, карандаш на него положил. Специалист его внизу взял, сбил на нули, увидел, в журнале записал и вернул. Вообще никто не знал. Человек мог сидеть в Рыжем лесу и больше получить радиации, чем тот человек, который каждый день ездил на станцию.

Радиация страшна тем, что вы её не увидите — её не понюхаешь, не пощупаешь. Вот в одном месте нет её, а рядом может палить тысячу рентген. Мы шли, разведка работала. Нам давали радиационную карту прохода по зонам. Бывал случаи, когда карта показывала, что идти можно, но через два часа мог обвалиться кусок штукатурки, то есть ходить уже нельзя, но мы об этом не знали.

Проводили ли вам инструктаж о мерах безопасности?

— Ничего нам не выдавали и не говорили. Нам вот сказали — отсюда и до забора надо положить, и как хотите, так и делайте.

Как же вы всё-таки спасались от радиации?

— Вы знаете, почему я до сих пор ещё жив и вся моя бригада жива? Почему мы живы? Могу сказать — маленький секрет. Никто не инструктировал, нам никто не объяснял, что такое радиация, нам никто не объяснял последствия этого всего. Моя супруга вместе со мной закончила Одесский политехнический институт. Закончила она факультет атомной энергетики (АЭФ — атомно-энергетический факультет) и по специальности — дозиметрист, дозиметрические приборы. Вот она мне дала две книжечки НРБ (нормы радиационной безопасности). Я их взял с собой, при этом моему ребёнку было всего лишь 4 года. Она меня чуть не прибила, когда услышала, что я еду туда в командировку. А отказываться было нельзя. Вот это большой секрет, почему мы всё еще живы.

Из этих книг всё стало полезным. Стало полезным обычное молоко в треугольных пакетах и морская капуста. Я получил дополнительную информацию о том, как нужно себя вести. А нужно было себя вести так, как и в любой другой экстремальной ситуации, по крайней мере, не пить вино и водку. У нас был сухой закон. На станции нужные продукты были. На станции было всё прекрасно. Но, понимаете, есть люди, которые хотели мяса и ещё какую-то тяжелую пищу, которую нам практически не нужно было кушать. Чем лучше пища выводится из организма, тем меньше остаётся радионуклидов. Тяжёлые продукты, попадая в организм, остаются там, и у тебя внутри получается маленькая ядерная электростанция.  Что нужно делать? Выводить. Каким образом? Лёгкой пищей: рыба, морская капуста, молоко — этим и выводили, а иначе как спасться?..

Где вы проживали? Какой был график работы?

— Жили мы в ПТУ, которое базировалось в самом Чернобыле. На станцию из Чернобыля нас возили автобусом. На работу на 8 утра. В то время были такие жёсткие правила ОТИС — отдел труда и зарплаты, который чётко лимитировал рабочее время. Было всегда написано — не более 8 часов работы. Был 8-часовой рабочий день, но он оказывался ненормированным. В ситуации аварии, а тем более там, никто на этот лимит не смотрел. Если что-то случалось, могли поднять и ночью. Где-то что-то перегорало — поехали. Это называлось «негласная работа» по команде «тревога». Вот вырубил рубильник — люди работают в помещении, как в погребе. Помещение без окон и дверей — в саркофаге, внутри. Если перегорел свет, то простой рабочий, который штукатурит, например, туда не полезет. Кого вызывают — промэлектромонтаж. Так мы и работали.

 

Какие правила поведения действовали на станции в целях безопасности?

— Нельзя было со станции выходить грязным в смысле радиоактивности. Перед столовой, после душа стояли специальные улавливатели радиоактивного излучения — что-то наподобие специальных ворот, как в аэропортах. «Грязными» не выходили. Это было очень жёстко. Если по-честному, то там очень жёсткие были правила поведения. Приходили и проверяли раз в неделю и постели, и тумбочки на радиоактивность. Специальная служба делала — молодцы. Свободного входа-выхода на станцию, в разные помещения не было. Были определённые пропуска, на которых отмечалось, куда тебе можно, а куда нельзя ходить.

Какие специалисты ещё работали на станции вместе с вами, и много ли их было?

— Были специалисты, которые приезжали и знали всё. Ну, допустим, такие, как моя жена — атомщики. Приезжали ребята из других атомных электростанций. Был у нас Саша Голубев со Снечкуса — атомной станции в Прибалтике. Оттуда тоже приезжали люди. Я не могу сказать, сколько там было людей, но их было очень много — с Ленинграда, с Москвы, с профильных институтов, весь Советский Союз там был. Я говорю «Советский Союз» не из-за ностальгии, а чтобы было понятно в картографическом измерении. Я ж не буду перечислять все страны. 

Вся информация о количестве людей, работающих на станции, была засекреченной. Я даже не могу сказать, сколько людей из нашей организации было, потому что всё тоже засекречено. Это было очень жёстко. Вообще людей работало много, людей было как муравьёв. Были и партизаны так называемые (военнослужащие), были и специалисты других профилей. У нас был участок промэлектромонтаж — назывался участок ПЭМ. Параллельно велись и строительные работы. Эти солдатики, бедолаги, на горбу и цемент, и камень носили.

 
Самый первый и самый ценный орден Евгения Лисеева, вручён в 1988 году, в Одессе

Как была организована работа?

— Сейчас всезнайки у нас везде — всё знают, не имея образования. А тогда была чётко узкая специализация. Вот человек по одному профилю идёт, и он должен это знать. Его не интересует, что там справа, что там слева. Для этого были специально обученные люди. Пожарники занимались своей работой, военные — своей, милиция — своей, промэлектромонтаж — своей, радиолокаторщики — своей, строители — своей, медицина — своей и так далее. Все чётко выполняли свои обязанности. Это была прелесть — люди отвечали за свою конкретно поставленную задачу. Задача ставилась — её выполняли, и проверять можно было не ходить. За моими ребятами можно было и не проверять. Организация труда тогда была намного лучше, потому что был труд и была организация.

Какая техника была на станции и как она работала?

— У нас было два подъёмных крана немецких — немцы прислали. Назывались Demag — здоровенные, в любом случае, выше 16-этажного дома. Это было новшество по тем временам. Вот я по специальности закончил подъёмно-транспортные машины и механизмы, то есть это моё родное — подъёмные краны. Я когда увидел эти краны… стрела высотой саркофага. По тем временам оператор крана сидел внизу в кабине, и всё управлялось на джойстиках по телевизорам — камеры стояли. Два «Демага» не выдержали радиации и умерли «смертью храбрых», потому что электроника вся сгорела, телевизионщина вся сгорела. Всё сгорело. Просто перестало функционировать. И стояли два этих памятника.

Техника отказывалась работать в радиационной обстановке. Вот не работает техника, не хочет она работать. Она умирает. Вот роботов загоняли в этот машзал… я смотрел, скелеты одни стоят этих роботов. Роботы же вылетали сразу. Откуда их только не возили… и с Москвы их возили. А современная техника ещё бы быстрее там вышла из строя, потому что электронная.

Была легковая техника, но из Чернобыля её не выпускали. На моей памяти, я не видел ни одной легковой машины, которая бы выехала из Чернобыля. На всех машинах — на капоте, на багажнике, на крыше большими буквами были написаны номера, чтобы никто не мог на них выехать и продать автомобиль.

 

Очень много машин осталось, очень много новых, на которых никто ещё не ездил, потому что эвакуация была «гуп, и погнали». Не пропадать же добру, эти машины использовали по мере необходимости. Техники было очень много.

Приходилось ли вам бывать в Припяти?

— Да. Я никому не пожелаю когда-нибудь в жизни увидеть мертвый город, где вообще нет ничего… я вот говорю сейчас, а у меня мурашки по телу. Нет ни птиц, ни собак, ни кошек, крыс — ничего нет. Нас послали туда задание выполнить. На козловом кране нужно было снять два электродвигателя, потому что лепили из того, что было, будем так говорить. Ведь техника летела так, что… ну просто вылетала техника. Мы три дня их снимали. Три дня приезжали — уезжали.

Как вы покидали зону?

— Выезжали обычным путём, с проверками в трёх местах. Стояли милиционеры, радиодозиметристы, и гражданская проверка. Это всё было при въезде-выезде с Чернобыля. Процедура была очень простая. Главное — не выехать в «грязном», не вывести эту заразу, мягко говоря, за зону (Чернобыльская зона отчуждения — запрещённая для свободного доступа территория, подвергшаяся интенсивному загрязнению радионуклидами вследствие аварии на ЧАЭС, — прим.ред). Не разрешалось вывозить с собой загрязнённые вещи. Мы когда туда въезжали, личные вещи сразу упаковывались. В чём приехал, в том и уехал. Всё это целлофаном запечатывалось, заклеивалось и на складе хранилось в самом городе Чернобыль.

Какое у вас отношение к командировке в Чернобыль?

— Мы выполняли правительственное задание. Понимаете, отношение людей в этот период времени к правительственному заданию, к выполнению служебного долга, к выполнению служебных обязанностей, и вообще к Родине в большом смысле этого слова было абсолютно другим. Люди, которые туда пошли, не все знали о возможных рисках, кто-то знал, кто-то больше, кто-то меньше, я больше — спасибо супруге. Все, в принципе, изучали в школе и проходили начальную военную подготовку. Нам ещё в школах давали минимальную информацию о ядерном оружии. То есть, мы имели отдалённое понятие. Было какое-то знание. Но этого было недостаточно для того, чтобы работать по ликвидации аварии.

Да, это было морально тяжело. Люди ходили, как одинаковая масса, и под конец командировки ты уже не мог различить, кто есть кто, потому что примелькались чёрные, серые, зелёные бушлаты. Все одинаковые ходили, вот можете себе представить людей в одинаковой униформе.

 

Подписывали ли вы документ о неразглашении какой-либо информации?

— Да, на 25 лет.

По вашему мнению, почему скрывались данные об уровне радиации?

— Пугать людей никто не хотел. А сейчас мы всю правду знаем? Мы сейчас всё знаем? Что на Юге, что на Востоке, что на Севере. Ничего мы не знаем. Дай Бог, чтоб мы, точнее вы, молодые ребята, узнали это лет через 10-15, если вообще что-то откроют. Вот так и мы ничего не знали. Скрывали… это мы сейчас говорим «скрывали», тогда тоже люди выполняли свою работу. Для чего пугать население страны целой, если можно организовать 30-километровую зону и никому не рассказывать, что там происходит. Это логично. Сейчас не то же самое — то же самое. Меняются только события, времена остаются одни и те же.

Расскажите о своем самочувствии…

— Я вообще не хочу о здоровье разговаривать. Это будет слишком долгий разговор. Я могу только одно сказать, что радиация действует на каждый человеческий организм индивидуально. Излучение действует на всех по-разному. Как говорят, там, где тонко, там и рвётся. Это вопрос щепетильный и личный.

 
Орден к 25-летию трагедии на ЧАЭС  

Возвращались ли Вы в Чернобыль после командировки?

— Нет, мне этого было более чем достаточно. Я очень тяжело это перенёс.

 
Орден героя-спасателя 

Беседовала Валерия Шаповалова

10
Скачивайте мобильное приложение ТАЙМЕРА для вашего мобильного телефона на iOS или Android!

Новости партнёров:

Видео

Лузановка с высоты птичьего полёта

На YouTube-канале «Fly od wings», где выкладываются виды Одессы с воздуха, появился ролик, посвящённый Лузановке и району «Молодой гвардии».