Главная / Интервью

Хроника дня

«Бомбы падали на город медленно и горели, как свечи, а когда взрывались, дрожал весь дом». Воспоминания о войне

Воспоминания моей бабушки, уроженки Архангельской области, о детской смертности и царских деньгах, воздушных налётах и фугасных бомбах, кружевных немецких салфетках и стирке горчицей, лечении туберкулёза и уроках при керосиновой лампе.

«Бомбы падали на город медленно и горели как свечи, а когда взрывались — дрожал весь дом». Воспоминания о войне

О жизни в глухой поморской деревушке

Я родилась в деревне Нижмозеро Онежского района Архангельской области, насчитывавшей в ту пору порядка 300 дворов, расположенных среди бесконечных протоков, озёр и рек. Мамина семья была зажиточной — держали большое стадо овец, несколько коров, хотя и работали не покладая рук. Как сейчас помню: мамин дед Павел — с толстовской бородой, степенный человек, по воскресеньям ходил в церковь и отлично пел в хоре. У него было трое детей, двое — мальчики: оба потом погибли в Финскую войну. А мама получила роскошное приданое, в том числе гарусные платки изумительных цветов — заграничные, привезённые в Архангельск купцами. Ну а папина семья жила куда более скромно: полный дом девчат, глава семейства, дед Пётр — высокий, статный, большой любитель выпить, вечно искал свою трубку, которую сам же держал во рту, и при этом страшно ругался.

У них дома было заведено: кто раньше встал — тот обулся и пошёл на улицу, кто не успел — оставался с носом. Мать с отцом учились вместе три года в церковно–приходской школе: мама частенько не могла решить задачу и плакала, а папа, наоборот, был лучшим учеником в классе, отличался феноменальной памятью и абсолютной грамотностью. Так они и подружились.

«Бомбы падали на город медленно и горели как свечи, а когда взрывались — дрожал весь дом». Воспоминания о войне

«Бомбы падали на город медленно и горели как свечи, а когда взрывались — дрожал весь дом». Воспоминания о войне

Летом местная молодёжь гуляла на большом мосту через речку — танцевали под гармошку, пели песни. Зимой по замёрзшему Белому морю ходили на Соловецкие острова, играли в снежки. А потом шли греться в хату — что–то вроде сельского клуба, просторная комната с русской печью. Девчата приходили туда с прялками, поработать и пообщаться, и всегда клали на печку варежки — сушиться. А ребята, конечно, баловались и проказничали — любили, например, натолкать в эти самые варежки снега.

Мамины родственники была против брака с парнем из бедной семьи, но молодые решили по–своему: покумились, стали встречаться, а потом и поженились. Отец окончил курсы счетоводов и устроился работать бухгалтером в рыбколхозе, а параллельно строил дом — большой, деревянный, на высоком фундаменте. Правда, пожить в нём так и не довелось. Прививок тогда не знали, ближайшая больница находилась довольно далеко, поэтому детская смертность была очень высокой. Я была шестой в нашей семье: пятеро детей умерли, причём все они, по рассказам матери, успели выйти из грудничкового возраста, и уже ходили ножками, хотя и были довольно слабыми — у родителей не совпадал резус-фактор. Умирали, в основном, от скарлатины и дифтерита — кругом сырость, болотистые места, а то ещё от носоглоточной инфекции: однажды утром похоронили одного ребёнка, а к вечеру умер другой.

«Бомбы падали на город медленно и горели как свечи, а когда взрывались — дрожал весь дом». Воспоминания о войнеОкрестности Нижмозера летом 2009…

«Бомбы падали на город медленно и горели как свечи, а когда взрывались — дрожал весь дом». Воспоминания о войне
… и зимой 2011

О переезде в Чуб–Наволок и особенностях довоенного провинциального быта

Вскоре после моего рождения отец получил назначение в Чуб–Наволок — райцентр на острове километрах в 20 от Архангельска. Помню, как мы ехали туда — зимой, на лошадях: в дороге останавливались на постоялом дворе, и пока распрягали лошадей, я в свои неполные полтора года уже сидела за общим столом и что–то кушала. В Чуб–Наволоке мы прожили порядка 10 лет — снимали комнаты, но всё равно не чувствовали себя здесь своими, хотя жилось в общем и целом неплохо. На обед ели щи с говядиной, сушёную корюшку, мать пекла пироги с рыбой, сладким повидлом или рисом. Основу рациона составляла рыба — сёмга, треска, бытовала даже такая пословица: «Тресочки не поешь, чайку не попьёшь — не поработаешь!» Но бывало на столе и молоко, и мясо, из местной «экзотики» — брюква, репа, турнепс. А ещё собирали в лесу восхитительные северные ягоды — клюкву, морошку, бруснику, голубику.

Стирали в корыте, на волнистой досточке, а весной, когда начинал таять снег, расстилали бельё на снегу — отбеливали. Дефицита, насколько я помню, до войны ни в чём не испытывали — всё, что нужно в хозяйстве, в доме было. По праздникам всей семьёй мылись в бане: папа носил детей, а мама купала. Потом одевались в нарядные белые платьица с оборками и вставочками — по соседству жила замечательная портниха, которая шила нам всё это великолепие — и пили чай из самовара. А по выходным дням отец садился и сам шил и чинил обувь — за всё время ни разу не обращались к сапожнику…

«Бомбы падали на город медленно и горели как свечи, а когда взрывались — дрожал весь дом». Воспоминания о войне

Правда, болезнь и смерть преследовали наше семейство и в Чуб–Наволоке. Отец приехал здоровым, а через пару месяцев заболел воспалением лёгких, плевритом, который впоследствии обернулся открытой формой туберкулёза. Несколько раз ездил лечиться в Ялту, в Ливадию: во время одной из таких поездок умерла моя сестра Любушка, родившаяся уже после переезда — ей было годика два–три. Выпила после бани холодной воды, простудилась, в горле образовался заглоточный нарыв — так, что пища не проходила, 11 дней промучилась и померла. Был бы папа дома — может, и удалось бы отвезти в Архангельск, сделать операцию и спасти, а так… Он приехал, привёз нам подарки — разноцветные сарафанчики, а Любушки уже нет… Потом была ещё девочка Тома -она умерла совсем рано, в грудном возрасте, от воспаления лёгких. Но на этом череда детских смертей в нашем семействе, слава Богу, закончилась: Соня, родившаяся в 1940 году, несмотря на чрезмерный вес и здоровенный нарыв на спине, осталась жить.

Перед самой войной дважды побывали на малой родине: шли пароходом «Карелия», потом долго плыли на лодках по речушкам и озёрам и ехали на лошадях через лес. В Нижмозере жили у сестры отца: игрушек в те времена у нас вообще не было, но зато у тёти Груни сохранилось множество старинных бумажных денег — царских и керенок. С ними я и играла: прятала на подоконнике, между горшков с цветами. А ещё там в кладовой стояли глиняные крынки с молоком и сметаной: мне, как большой разбышаке и любительнице покушать, разрешали залезать на табурет и снимать пенки–сливки. Возле каждого дома непременно стояла баня: мы купались всей семьёй и бежали ополаскиваться в речке. А у дедушки на втором этаже в нежилой комнате стояла деревянная прялка — по тем временам уже довольно непривычная штуковина, настоящая старина!

«Бомбы падали на город медленно и горели как свечи, а когда взрывались — дрожал весь дом». Воспоминания о войне
Нижмозеро с высоты птичьего полёта

О тяжёлых военных годах

Хорошо помню, как началась война: ближе к обеду я пасла козу за деревней, вдруг вижу — бегут наши односельчане, кричат «Война!». Полномасштабные боевые действия до нашей глубинки, к счастью, не докатились. Гораздо позже, в августе–сентябре 1942 года, начались бомбардировки Архангельска, до которого от нашего дома по прямой было километров 15. Воздушные налёты начинались под вечер: в небе стоял сильный гул, мы, дети, обычно прятались под стол или накрывали голову подушкой — страшно было. В доме, где мы тогда жили, было множество окон — и все они были заклеены крест-накрест, чтобы уменьшить разлёт осколков, если вдруг докатится взрывная волна, а вечером ещё и маскировались плотной бумагой. Но мы всё равно потихоньку выглядывали и видели, как падали на город фугасные и зажигательные бомбы — они летели довольно медленно и горели, как свечи, а когда взрывались — дрожал весь дом. Иногда по вечерам в затишье собирались соседи, и мы всей компанией гадали на перевёрнутом блюдце: задавали разные вопросы, а блюдо под руками как–то само ездило по столу, застеленному клеёнкой. Чаще всего, конечно, спрашивали, когда закончится война…

«Бомбы падали на город медленно и горели как свечи, а когда взрывались — дрожал весь дом». Воспоминания о войне
Центральная часть Архангельска — гостиница «Интурист», 30-е годы

В 1942 году на свет появился мой младший брат Валерка, а я сама пошла в первый класс. Жили мы в ту пору в большом доме у довольно вредной старухи: оба её сына были на фронте, ближе к концу войны от них стали приходить посылки из Германии — мне особенно запомнились белоснежные накрахмаленные вышитые салфетки. Зачем они это делали — ума не приложу: уж лучше бы прислали продукты! Дом отапливался дровами: по весне в половодье вниз по реке плыли брёвна, отец цеплял их багром и вытаскивал на берег. Потом мы их вместе пилили, кололи топором и аккуратно складывали под крыльцо, топливо заготовлялось впрок на весь год, хотя зимой береглось — жарко в доме никогда не было.

Мать рано уходила на работу, перекладывала меня на своё место и привязывала к ноге верёвку — качать люльку с Валеркой, которая крепилась верёвками к потолку и качалась, как ни странно, в вертикальной плоскости. Потом я тоже вставала, отводила Соню в детский сад и бежала в школу. Уроки приходилось делать на переменах: после школы тоже надо было сидеть с младшим братом. Считалось, что днём Валерка остаётся на попечении нашей квартирной хозяйки — но она смотрела за ним спустя рукава, ребёнок просто ползал по деревянному некрашеному полу, в конце концов, заболел рахитом и на всю жизнь остался с кривыми ногами. В общем, на мне в 7 лет лежала целая куча обязанностей: иногда, конечно, не выдерживала, вырывалась на волю — в таких случаях мать всегда встречала меня ремнём.

Пока ещё не было бомбёжек, мы с классом ходили через речку в лес на лыжах с самодельными палками — в качестве урока физкультуры. Более того, иногда я зимой шла через лес одна ­- с запиской от папы к знакомым в соседнее село, чтобы принести домой что–нибудь съестное — ничего не боялась!

«Бомбы падали на город медленно и горели как свечи, а когда взрывались — дрожал весь дом». Воспоминания о войне
Здание Архангельского лесотехнического института после бомбёжки, 1942

Отец всю войну был совсем плох: по дому периодически помогал, но постель уже не застилалась. Разумеется, у него была бронь и по состоянию здоровья, и по работе — и тем не менее когда по окрестным деревням и сёлам стали набирать добровольцев в десант, отец тайком от нас записался. Видимо, рассудил, что туберкулёз — это в любом случае как смертный приговор, а так есть шанс умереть за Родину, как герою — да и семье будут выплачивать пособие. Мать, конечно, обо всём узнала, пошла к начальнику отца и стала плакать — дескать, если он погибнет, как же я останусь с тремя маленькими детьми на руках? В итоге папу с половины дороги вернули домой: все, с кем он ехал на фронт, впоследствии, судя по всему, погибли….

О продовольствии

С питанием во время войны дела обстояли не слишком хорошо. Разумеется, мы получали пайки по карточкам — но этой еды молодому растущему организму зачастую не хватало. Поэтому приходилось выкручиваться, кто как мог. Мама всю войну проработала в пекарне: там стояли громадные чаны, в которых вручную месили тесто — потом его клали в формы и на лопатке отправляли в печь. Это была очень тяжёлая работа, отнимавшая все жизненные силы, но она всё равно очень старалась — работала даже на последних месяцах беременности. За труды начальник пекарни втихаря давал каждому рабочему по куску хлеба — тёмного «кирпича», примерно 1/5 части буханки, а по большим праздникам ещё и насыпал немного муки — в виде поощрения.

Хорошим подспорьем в домашнем хозяйстве служил и хлебный квас, который делали в пекарне из чёрствых корок и прочих отходов: его разрешалось брать домой свободно. Помню, мать всегда шла домой с небольшим металлическим ведёрком, а односельчане просили у неё кваску: она, конечно, всех угощала, никому не отказывала. Но однажды ей тайком насыпали ведёрко муки, и бедная мама пришла домой вся в холодном поту — насилу отбилась от настойчивых просителей, не хотела подставлять начальство — дескать, боюсь расплескать, приходите домой, там налью — ну а дома квас водился постоянно. Из таких вот мучных «премиальных» она потом пекла пироги и кулебяки.

Ещё в наш военный рацион входили гренки, испечённые на тюленьем жиру, который отчаянно пах на всю округу — и тем не менее приходилось кушать, когда не было ничего другого. Иногда доставали рыбу — в общем, ели что где было: одному Богу известно, как не умерли с голоду и сумели дотянуть до победы.

«Бомбы падали на город медленно и горели как свечи, а когда взрывались — дрожал весь дом». Воспоминания о войне

К концу войны в посёлке появился белоснежный хлеб: после долгих лет, на протяжении которых мы ели только тёмный «кирпич», он выглядел как настоящее чудо. Не меньшей диковинкой смотрелись и консервы — заграничные, мясные, со специальным ключиком на крышке.

О путешествии через всю страну

В январе 1945 года в нашей семье родился последний ребёнок — девочка Нина, 11-я по счёту и 4-я выжившая — мама называла её «крещенская заморознушка». Примерно в это же время врачи категорически посоветовали отцу радикально сменить климат

э иначе жизнь его в самом скором времени оборвётся. И вот, в сентябре–месяце мы навсегда простились с Поморьем и отправились в дальнюю дорогу. Все вещи, какие можно было взять с собой, упаковали и отправили отдельно, малой скоростью: по приезде мы получили всё до последнего мешочка — ничего не пропало! Отцу выдали подъёмные средства — на переезд и первичное обустройство на новом месте, специально выделили катер, который привёз всех нас на железнодорожную станцию.

Поезда в ту послевоенную пору шли сплошь переполненные: очень много народу толпилось — нас, детей, передавали через окно, чтоб не помять в суматохе. Маме с грудным ребёнком на руках достался кусочек полки в общем вагоне, а мы с сестрой и братом ехали до Москвы в проходе: какие–то продукты в дорогу у нас, конечно, были, а вместо постели стелили на пол всякое тряпьё, на нём и спали.

«Бомбы падали на город медленно и горели как свечи, а когда взрывались — дрожал весь дом». Воспоминания о войне

В Москве сделали пересадку — с Северного вокзала отправились на Павелецкий, чтоб ехать дальше — до Астрахани. Пока суть да дело, отец взял большой цветастый мамин платок и поехал куда–то за хлебом — полный платок привёз. Помню, мы переходили улицу — широкую, оживлённую, с большим движением, и все несли какую-то поклажу: у папы — два чемодана и швейная машинка, у мамы — Нина на руках, а трёхлетний Валерка нёс гармошку и горшок в сеточке — и вдруг упустил эту самую гармошку на асфальт прямо посреди дороги! Весь поток машин остановился и ждал, пока мы пройдём. А уже на Павелецком вокзале нас по билетам отвели в детскую комнату и разместили на ночь с комфортом — каждого на отдельной постели с подушками и бельём, причём совершенно бесплатно. Переночевали, а утром двинулись дальше.

По приезде в Астрахань тоже ночевали в детской комнате — там уже было жарко. А отец тем временем получил направление на работу в город Кизляр в Дагестане. «Боже, куда ты нас привёз?!» — были первые слова мамы, сошедшей с поезда в Кизляре: сильный ветер с песком и 30-градусная жара в сентябре были, конечно, крайне непривычны для нашего северного семейства. В общем и целом пробыли в пути порядка 11-12 суток: всю дорогу, конечно, не мылись, набрались чесотки — мама мазала всех нас какой–то чёрной мазью, а вшей выводили керосином. Потом ещё начались нарывы — то ли от резкой смены климата, то ли от какой инфекции: у меня на плече, у Валерки под мышкой, у Сони — на ноге, причём глубокие — приходилось резать.

О голодных послевоенных годах в Дагестане

В Кизляре нам в самом скором времени выделили небольшую комнату на улице Мичурина, в длинном деревянном бараке. Неподалёку располагались русская и татарская слободки, в центре города жили армяне, они же занимали все руководящие посты, на воскресный базар в бричках приезжали ногайцы, кумыки. Вообще много было намешано разных национальностей — и все жили дружно, на улицах было вполне безопасно, никаких серьёзных конфликтов и ссор на моей памяти никогда не возникало.

Некоторое время спустя после приезда местные врачи предложили отцу сделать новокаиновую блокаду — это когда лёгкие обкалывают выгнутыми иголками, по тем временам — новая, ещё мало опробованная методика лечения туберкулёза. Папа согласился, несколько раз прошёл через это страшное испытание — и стал поправляться! Всё время, пока болел, пользовался отдельной ложкой, миской, тарелкой, мама потом всё мыла с хлоркой — и, что самое интересное, никто из нас не заразился! В Кизляре папа работал бухгалтером–ревизором: за сокрытие недостач и хорошие результаты проверок ему часто предлагали муку мешками и прочие радости жизни — он отказывался. «Я хочу, чтоб мои дети спали спокойно!» — так он обычно говаривал.

Я же пошла в школу: в моём 4-м классе все были переростками, которых война в своё время не пустила в школу. Помню, как ребята постарше на переменах закрывали двери изнутри и никого не выпускали, а сами громко ругались матом — чтоб малыши слушали. Выходя отвечать, поначалу сильно окала — одноклассники посмеивались, а я сильно краснела. А на большой перемене всем давали по небольшому кусочку хлеба.

«Бомбы падали на город медленно и горели как свечи, а когда взрывались — дрожал весь дом». Воспоминания о войне

«Бомбы падали на город медленно и горели как свечи, а когда взрывались — дрожал весь дом». Воспоминания о войне
Кизляр, мемориальный комплекс «Память»

В 1947 году отменили хлебные карточки, и начался сплошной кошмар. Хлеба на всех не хватало: чтобы успеть купить с утра, приходилось занимать очередь с вечера и ночевать под магазином возле складов на улице Кирова — зимой мы там сильно мёрзли, отмораживали себе руки и ноги, потом отогревали в печке. Несколько раз за ночь пересчитывались: бывало, уснёшь ненароком, пропустишь перекличку, из очереди тебя, ясное дело, турнут, потом перед самым носом хлеб заканчивается — и приходишь домой с пустыми руками. В таких случаях нас порой выручал Валерка: маленький, кривоногий, он умудрялся как–то просочиться между людьми и всё–таки взять буханку.

Добытый потом непосильным трудом хлеб делился поровну между всеми членами семейства — но его всё равно не хватало. Папе на работе выписывали деликатесную красную рыбу, мама солила и вялила её на солнце, обычную речную покупали на базаре и потом жарили с помидорами. А ещё на столе, как ни странно, частенько появлялась чёрная икра в бракованных заводских банках: дети ели, а я так и не смогла привыкнуть — помидоры, которых на севере отродясь не видывали, и те далеко не сразу распробовала. Во всём остальном был страшный дефицит: любая хозяйственная мелочь была в цене, доставалась всеми правдами и неправдами и потом старательно оберегалась, особенно туго приходилось с одеждой.

Летом все обитатели нашего барака готовили во дворе на большой дровяной печке: помню, папа читал «Граф Монте–Кристо» и потом рассказывал всем после ужина, чуть ли не слово в слово, а соседи приходили слушать. Света у нас долго не было — до самого окончания школы я делала уроки при керосиновой лампе. Стирали щёлоком и хозяйственным мылом, шерсть тёрли горчицей, причём воду приходилось доставать из глубокого колодца: мать стирала, а я целый день таскала вёдра. С топливом в тех местах тоже было плохо, особенно тяжело далась нам первая зима — потом уже папа стал ходить в лес, корчевать там пни и привозить их прямо к нам во двор.

Под одну из таких машин с дровами как–то раз угодил наш Валерка: перелом тазовой кости и челюсти, сдавливание мочевого пузыря — в общем, жуткое дело. Пришлось на несколько месяцев положить в больницу: мать всё время проводила с ним, а мне поручала продавать красивые архангельские платки — чтоб раздобыть хоть немного денег. Ещё, помню, на базаре все удивлялись — как ребёнку доверили такие дорогие вещи? Потом брата выписали, и я целый год возила его на саночках и носила на себе в поликлинику на процедуры — массажи и т. п. Всё лечение было бесплатным, и врачи попались хорошие, опытные — так что в конце концов Валерку таки поставили на его кривые ноги! Помню, как он, уже поправившись, сидел во дворе и сбивал из досок ящики — зарабатывал себе на штаны. А подросшая Соня нянчилась с соседскими детьми…

«Бомбы падали на город медленно и горели как свечи, а когда взрывались — дрожал весь дом». Воспоминания о войне

«Бомбы падали на город медленно и горели как свечи, а когда взрывались — дрожал весь дом». Воспоминания о войне
Виды современного Кизляра

Пару лет спустя нам дали участок — несколько соток в 12,5 километрах от дома. Это расстояние приходилось каждый раз идти пешком: мы с мамой вдвоём вставали чуть свет и шли туда, босые и полуголодные — транспорт начал ходить гораздо позже. На участке устроили огород — сажали кукурузу, которая со временем стала хорошим подспорьем в хозяйстве — так что мы, можно сказать, всем семейством выросли на кукурузной каше — мамалыге. Мать договаривалась со знакомыми и брала в обработку ещё и соседние наделы — за половину собранного урожая.

Воду для полива несколько раз в месяц таскали из расположенных поблизости оросительных каналов, отходящих от Терека: когда всё высыхало — становилось как камень. А ещё приходилось бороться с саранчой, которая запросто могла слопать все саженцы. Переночевать там было просто негде: целый день работали, шли пешком домой, приходили в себя, а после этого я ещё бегала в городской сад — смотреть на танцы.

Позже, году эдак в 1952-м, родители завели поросёночка: отец построил для него во дворе маленький сарайчик. В общем, жизнь понемногу налаживалась: с каждым годом снижались цены, взрослели и помогали в хозяйстве дети — становилось легче…. Хотя, конечно, бросить осёдлую жизнь и начать всё с нуля в другом конце страны, да ещё и в тяжёлое послевоенное время — очень и очень суровое испытание…

«Бомбы падали на город медленно и горели как свечи, а когда взрывались — дрожал весь дом». Воспоминания о войне

Беседовал: Диментий Ворошилов

16
Подписывайтесь на наш канал в Telegram @timerodessa (t.me/timerodessa) - будьте всегда в курсе важнейших новостей!
Чтобы оставить комментарий, авторизируйтесь через свой аккаунт в

????????...

Одесситам покажут «Ночь накануне Рождества» на льду

Ледовая арена во Дворце спорта (проспект Шевченко 31) приглашает 12 января на премьеру мюзикла на льду «Ночь накануне Рождества» по мотивам известной повести Николая Васильевича Гоголя «Вечера на хуторе близ Диканьки».

1

Видео

Что грозит жителям Одесской области из-за военного положения?

28 ноября, в первый день действия в Одесской области режима военного положения, губернатор Максим Степанов на специальной пресс-конференции рассказал, как это будет работать.

Военное положение


????????...