Главная / Интервью

Хроника дня

«Бомбы падали на город медленно и горели, как свечи, а когда взрывались, дрожал весь дом». Воспоминания о войне

Воспоминания моей бабушки, уроженки Архангельской области, о детской смертности и царских деньгах, воздушных налётах и фугасных бомбах, кружевных немецких салфетках и стирке горчицей, лечении туберкулёза и уроках при керосиновой лампе.

«Бомбы падали на город медленно и горели как свечи, а когда взрывались — дрожал весь дом». Воспоминания о войне

О жизни в глухой поморской деревушке

Я родилась в деревне Нижмозеро Онежского района Архангельской области, насчитывавшей в ту пору порядка 300 дворов, расположенных среди бесконечных протоков, озёр и рек. Мамина семья была зажиточной — держали большое стадо овец, несколько коров, хотя и работали не покладая рук. Как сейчас помню: мамин дед Павел — с толстовской бородой, степенный человек, по воскресеньям ходил в церковь и отлично пел в хоре. У него было трое детей, двое — мальчики: оба потом погибли в Финскую войну. А мама получила роскошное приданое, в том числе гарусные платки изумительных цветов — заграничные, привезённые в Архангельск купцами. Ну а папина семья жила куда более скромно: полный дом девчат, глава семейства, дед Пётр — высокий, статный, большой любитель выпить, вечно искал свою трубку, которую сам же держал во рту, и при этом страшно ругался.

У них дома было заведено: кто раньше встал — тот обулся и пошёл на улицу, кто не успел — оставался с носом. Мать с отцом учились вместе три года в церковно–приходской школе: мама частенько не могла решить задачу и плакала, а папа, наоборот, был лучшим учеником в классе, отличался феноменальной памятью и абсолютной грамотностью. Так они и подружились.

«Бомбы падали на город медленно и горели как свечи, а когда взрывались — дрожал весь дом». Воспоминания о войне

«Бомбы падали на город медленно и горели как свечи, а когда взрывались — дрожал весь дом». Воспоминания о войне

Летом местная молодёжь гуляла на большом мосту через речку — танцевали под гармошку, пели песни. Зимой по замёрзшему Белому морю ходили на Соловецкие острова, играли в снежки. А потом шли греться в хату — что–то вроде сельского клуба, просторная комната с русской печью. Девчата приходили туда с прялками, поработать и пообщаться, и всегда клали на печку варежки — сушиться. А ребята, конечно, баловались и проказничали — любили, например, натолкать в эти самые варежки снега.

Мамины родственники была против брака с парнем из бедной семьи, но молодые решили по–своему: покумились, стали встречаться, а потом и поженились. Отец окончил курсы счетоводов и устроился работать бухгалтером в рыбколхозе, а параллельно строил дом — большой, деревянный, на высоком фундаменте. Правда, пожить в нём так и не довелось. Прививок тогда не знали, ближайшая больница находилась довольно далеко, поэтому детская смертность была очень высокой. Я была шестой в нашей семье: пятеро детей умерли, причём все они, по рассказам матери, успели выйти из грудничкового возраста, и уже ходили ножками, хотя и были довольно слабыми — у родителей не совпадал резус-фактор. Умирали, в основном, от скарлатины и дифтерита — кругом сырость, болотистые места, а то ещё от носоглоточной инфекции: однажды утром похоронили одного ребёнка, а к вечеру умер другой.

«Бомбы падали на город медленно и горели как свечи, а когда взрывались — дрожал весь дом». Воспоминания о войнеОкрестности Нижмозера летом 2009…

«Бомбы падали на город медленно и горели как свечи, а когда взрывались — дрожал весь дом». Воспоминания о войне
… и зимой 2011

О переезде в Чуб–Наволок и особенностях довоенного провинциального быта

Вскоре после моего рождения отец получил назначение в Чуб–Наволок — райцентр на острове километрах в 20 от Архангельска. Помню, как мы ехали туда — зимой, на лошадях: в дороге останавливались на постоялом дворе, и пока распрягали лошадей, я в свои неполные полтора года уже сидела за общим столом и что–то кушала. В Чуб–Наволоке мы прожили порядка 10 лет — снимали комнаты, но всё равно не чувствовали себя здесь своими, хотя жилось в общем и целом неплохо. На обед ели щи с говядиной, сушёную корюшку, мать пекла пироги с рыбой, сладким повидлом или рисом. Основу рациона составляла рыба — сёмга, треска, бытовала даже такая пословица: «Тресочки не поешь, чайку не попьёшь — не поработаешь!» Но бывало на столе и молоко, и мясо, из местной «экзотики» — брюква, репа, турнепс. А ещё собирали в лесу восхитительные северные ягоды — клюкву, морошку, бруснику, голубику.

Стирали в корыте, на волнистой досточке, а весной, когда начинал таять снег, расстилали бельё на снегу — отбеливали. Дефицита, насколько я помню, до войны ни в чём не испытывали — всё, что нужно в хозяйстве, в доме было. По праздникам всей семьёй мылись в бане: папа носил детей, а мама купала. Потом одевались в нарядные белые платьица с оборками и вставочками — по соседству жила замечательная портниха, которая шила нам всё это великолепие — и пили чай из самовара. А по выходным дням отец садился и сам шил и чинил обувь — за всё время ни разу не обращались к сапожнику…

«Бомбы падали на город медленно и горели как свечи, а когда взрывались — дрожал весь дом». Воспоминания о войне

Правда, болезнь и смерть преследовали наше семейство и в Чуб–Наволоке. Отец приехал здоровым, а через пару месяцев заболел воспалением лёгких, плевритом, который впоследствии обернулся открытой формой туберкулёза. Несколько раз ездил лечиться в Ялту, в Ливадию: во время одной из таких поездок умерла моя сестра Любушка, родившаяся уже после переезда — ей было годика два–три. Выпила после бани холодной воды, простудилась, в горле образовался заглоточный нарыв — так, что пища не проходила, 11 дней промучилась и померла. Был бы папа дома — может, и удалось бы отвезти в Архангельск, сделать операцию и спасти, а так… Он приехал, привёз нам подарки — разноцветные сарафанчики, а Любушки уже нет… Потом была ещё девочка Тома -она умерла совсем рано, в грудном возрасте, от воспаления лёгких. Но на этом череда детских смертей в нашем семействе, слава Богу, закончилась: Соня, родившаяся в 1940 году, несмотря на чрезмерный вес и здоровенный нарыв на спине, осталась жить.

Перед самой войной дважды побывали на малой родине: шли пароходом «Карелия», потом долго плыли на лодках по речушкам и озёрам и ехали на лошадях через лес. В Нижмозере жили у сестры отца: игрушек в те времена у нас вообще не было, но зато у тёти Груни сохранилось множество старинных бумажных денег — царских и керенок. С ними я и играла: прятала на подоконнике, между горшков с цветами. А ещё там в кладовой стояли глиняные крынки с молоком и сметаной: мне, как большой разбышаке и любительнице покушать, разрешали залезать на табурет и снимать пенки–сливки. Возле каждого дома непременно стояла баня: мы купались всей семьёй и бежали ополаскиваться в речке. А у дедушки на втором этаже в нежилой комнате стояла деревянная прялка — по тем временам уже довольно непривычная штуковина, настоящая старина!

«Бомбы падали на город медленно и горели как свечи, а когда взрывались — дрожал весь дом». Воспоминания о войне
Нижмозеро с высоты птичьего полёта

О тяжёлых военных годах

Хорошо помню, как началась война: ближе к обеду я пасла козу за деревней, вдруг вижу — бегут наши односельчане, кричат «Война!». Полномасштабные боевые действия до нашей глубинки, к счастью, не докатились. Гораздо позже, в августе–сентябре 1942 года, начались бомбардировки Архангельска, до которого от нашего дома по прямой было километров 15. Воздушные налёты начинались под вечер: в небе стоял сильный гул, мы, дети, обычно прятались под стол или накрывали голову подушкой — страшно было. В доме, где мы тогда жили, было множество окон — и все они были заклеены крест-накрест, чтобы уменьшить разлёт осколков, если вдруг докатится взрывная волна, а вечером ещё и маскировались плотной бумагой. Но мы всё равно потихоньку выглядывали и видели, как падали на город фугасные и зажигательные бомбы — они летели довольно медленно и горели, как свечи, а когда взрывались — дрожал весь дом. Иногда по вечерам в затишье собирались соседи, и мы всей компанией гадали на перевёрнутом блюдце: задавали разные вопросы, а блюдо под руками как–то само ездило по столу, застеленному клеёнкой. Чаще всего, конечно, спрашивали, когда закончится война…

«Бомбы падали на город медленно и горели как свечи, а когда взрывались — дрожал весь дом». Воспоминания о войне
Центральная часть Архангельска — гостиница «Интурист», 30-е годы

В 1942 году на свет появился мой младший брат Валерка, а я сама пошла в первый класс. Жили мы в ту пору в большом доме у довольно вредной старухи: оба её сына были на фронте, ближе к концу войны от них стали приходить посылки из Германии — мне особенно запомнились белоснежные накрахмаленные вышитые салфетки. Зачем они это делали — ума не приложу: уж лучше бы прислали продукты! Дом отапливался дровами: по весне в половодье вниз по реке плыли брёвна, отец цеплял их багром и вытаскивал на берег. Потом мы их вместе пилили, кололи топором и аккуратно складывали под крыльцо, топливо заготовлялось впрок на весь год, хотя зимой береглось — жарко в доме никогда не было.

Мать рано уходила на работу, перекладывала меня на своё место и привязывала к ноге верёвку — качать люльку с Валеркой, которая крепилась верёвками к потолку и качалась, как ни странно, в вертикальной плоскости. Потом я тоже вставала, отводила Соню в детский сад и бежала в школу. Уроки приходилось делать на переменах: после школы тоже надо было сидеть с младшим братом. Считалось, что днём Валерка остаётся на попечении нашей квартирной хозяйки — но она смотрела за ним спустя рукава, ребёнок просто ползал по деревянному некрашеному полу, в конце концов, заболел рахитом и на всю жизнь остался с кривыми ногами. В общем, на мне в 7 лет лежала целая куча обязанностей: иногда, конечно, не выдерживала, вырывалась на волю — в таких случаях мать всегда встречала меня ремнём.

Пока ещё не было бомбёжек, мы с классом ходили через речку в лес на лыжах с самодельными палками — в качестве урока физкультуры. Более того, иногда я зимой шла через лес одна ­- с запиской от папы к знакомым в соседнее село, чтобы принести домой что–нибудь съестное — ничего не боялась!

«Бомбы падали на город медленно и горели как свечи, а когда взрывались — дрожал весь дом». Воспоминания о войне
Здание Архангельского лесотехнического института после бомбёжки, 1942

Отец всю войну был совсем плох: по дому периодически помогал, но постель уже не застилалась. Разумеется, у него была бронь и по состоянию здоровья, и по работе — и тем не менее когда по окрестным деревням и сёлам стали набирать добровольцев в десант, отец тайком от нас записался. Видимо, рассудил, что туберкулёз — это в любом случае как смертный приговор, а так есть шанс умереть за Родину, как герою — да и семье будут выплачивать пособие. Мать, конечно, обо всём узнала, пошла к начальнику отца и стала плакать — дескать, если он погибнет, как же я останусь с тремя маленькими детьми на руках? В итоге папу с половины дороги вернули домой: все, с кем он ехал на фронт, впоследствии, судя по всему, погибли….

О продовольствии

С питанием во время войны дела обстояли не слишком хорошо. Разумеется, мы получали пайки по карточкам — но этой еды молодому растущему организму зачастую не хватало. Поэтому приходилось выкручиваться, кто как мог. Мама всю войну проработала в пекарне: там стояли громадные чаны, в которых вручную месили тесто — потом его клали в формы и на лопатке отправляли в печь. Это была очень тяжёлая работа, отнимавшая все жизненные силы, но она всё равно очень старалась — работала даже на последних месяцах беременности. За труды начальник пекарни втихаря давал каждому рабочему по куску хлеба — тёмного «кирпича», примерно 1/5 части буханки, а по большим праздникам ещё и насыпал немного муки — в виде поощрения.

Хорошим подспорьем в домашнем хозяйстве служил и хлебный квас, который делали в пекарне из чёрствых корок и прочих отходов: его разрешалось брать домой свободно. Помню, мать всегда шла домой с небольшим металлическим ведёрком, а односельчане просили у неё кваску: она, конечно, всех угощала, никому не отказывала. Но однажды ей тайком насыпали ведёрко муки, и бедная мама пришла домой вся в холодном поту — насилу отбилась от настойчивых просителей, не хотела подставлять начальство — дескать, боюсь расплескать, приходите домой, там налью — ну а дома квас водился постоянно. Из таких вот мучных «премиальных» она потом пекла пироги и кулебяки.

Ещё в наш военный рацион входили гренки, испечённые на тюленьем жиру, который отчаянно пах на всю округу — и тем не менее приходилось кушать, когда не было ничего другого. Иногда доставали рыбу — в общем, ели что где было: одному Богу известно, как не умерли с голоду и сумели дотянуть до победы.

«Бомбы падали на город медленно и горели как свечи, а когда взрывались — дрожал весь дом». Воспоминания о войне

К концу войны в посёлке появился белоснежный хлеб: после долгих лет, на протяжении которых мы ели только тёмный «кирпич», он выглядел как настоящее чудо. Не меньшей диковинкой смотрелись и консервы — заграничные, мясные, со специальным ключиком на крышке.

О путешествии через всю страну

В январе 1945 года в нашей семье родился последний ребёнок — девочка Нина, 11-я по счёту и 4-я выжившая — мама называла её «крещенская заморознушка». Примерно в это же время врачи категорически посоветовали отцу радикально сменить климат

э иначе жизнь его в самом скором времени оборвётся. И вот, в сентябре–месяце мы навсегда простились с Поморьем и отправились в дальнюю дорогу. Все вещи, какие можно было взять с собой, упаковали и отправили отдельно, малой скоростью: по приезде мы получили всё до последнего мешочка — ничего не пропало! Отцу выдали подъёмные средства — на переезд и первичное обустройство на новом месте, специально выделили катер, который привёз всех нас на железнодорожную станцию.

Поезда в ту послевоенную пору шли сплошь переполненные: очень много народу толпилось — нас, детей, передавали через окно, чтоб не помять в суматохе. Маме с грудным ребёнком на руках достался кусочек полки в общем вагоне, а мы с сестрой и братом ехали до Москвы в проходе: какие–то продукты в дорогу у нас, конечно, были, а вместо постели стелили на пол всякое тряпьё, на нём и спали.

«Бомбы падали на город медленно и горели как свечи, а когда взрывались — дрожал весь дом». Воспоминания о войне

В Москве сделали пересадку — с Северного вокзала отправились на Павелецкий, чтоб ехать дальше — до Астрахани. Пока суть да дело, отец взял большой цветастый мамин платок и поехал куда–то за хлебом — полный платок привёз. Помню, мы переходили улицу — широкую, оживлённую, с большим движением, и все несли какую-то поклажу: у папы — два чемодана и швейная машинка, у мамы — Нина на руках, а трёхлетний Валерка нёс гармошку и горшок в сеточке — и вдруг упустил эту самую гармошку на асфальт прямо посреди дороги! Весь поток машин остановился и ждал, пока мы пройдём. А уже на Павелецком вокзале нас по билетам отвели в детскую комнату и разместили на ночь с комфортом — каждого на отдельной постели с подушками и бельём, причём совершенно бесплатно. Переночевали, а утром двинулись дальше.

По приезде в Астрахань тоже ночевали в детской комнате — там уже было жарко. А отец тем временем получил направление на работу в город Кизляр в Дагестане. «Боже, куда ты нас привёз?!» — были первые слова мамы, сошедшей с поезда в Кизляре: сильный ветер с песком и 30-градусная жара в сентябре были, конечно, крайне непривычны для нашего северного семейства. В общем и целом пробыли в пути порядка 11-12 суток: всю дорогу, конечно, не мылись, набрались чесотки — мама мазала всех нас какой–то чёрной мазью, а вшей выводили керосином. Потом ещё начались нарывы — то ли от резкой смены климата, то ли от какой инфекции: у меня на плече, у Валерки под мышкой, у Сони — на ноге, причём глубокие — приходилось резать.

О голодных послевоенных годах в Дагестане

В Кизляре нам в самом скором времени выделили небольшую комнату на улице Мичурина, в длинном деревянном бараке. Неподалёку располагались русская и татарская слободки, в центре города жили армяне, они же занимали все руководящие посты, на воскресный базар в бричках приезжали ногайцы, кумыки. Вообще много было намешано разных национальностей — и все жили дружно, на улицах было вполне безопасно, никаких серьёзных конфликтов и ссор на моей памяти никогда не возникало.

Некоторое время спустя после приезда местные врачи предложили отцу сделать новокаиновую блокаду — это когда лёгкие обкалывают выгнутыми иголками, по тем временам — новая, ещё мало опробованная методика лечения туберкулёза. Папа согласился, несколько раз прошёл через это страшное испытание — и стал поправляться! Всё время, пока болел, пользовался отдельной ложкой, миской, тарелкой, мама потом всё мыла с хлоркой — и, что самое интересное, никто из нас не заразился! В Кизляре папа работал бухгалтером–ревизором: за сокрытие недостач и хорошие результаты проверок ему часто предлагали муку мешками и прочие радости жизни — он отказывался. «Я хочу, чтоб мои дети спали спокойно!» — так он обычно говаривал.

Я же пошла в школу: в моём 4-м классе все были переростками, которых война в своё время не пустила в школу. Помню, как ребята постарше на переменах закрывали двери изнутри и никого не выпускали, а сами громко ругались матом — чтоб малыши слушали. Выходя отвечать, поначалу сильно окала — одноклассники посмеивались, а я сильно краснела. А на большой перемене всем давали по небольшому кусочку хлеба.

«Бомбы падали на город медленно и горели как свечи, а когда взрывались — дрожал весь дом». Воспоминания о войне

«Бомбы падали на город медленно и горели как свечи, а когда взрывались — дрожал весь дом». Воспоминания о войне
Кизляр, мемориальный комплекс «Память»

В 1947 году отменили хлебные карточки, и начался сплошной кошмар. Хлеба на всех не хватало: чтобы успеть купить с утра, приходилось занимать очередь с вечера и ночевать под магазином возле складов на улице Кирова — зимой мы там сильно мёрзли, отмораживали себе руки и ноги, потом отогревали в печке. Несколько раз за ночь пересчитывались: бывало, уснёшь ненароком, пропустишь перекличку, из очереди тебя, ясное дело, турнут, потом перед самым носом хлеб заканчивается — и приходишь домой с пустыми руками. В таких случаях нас порой выручал Валерка: маленький, кривоногий, он умудрялся как–то просочиться между людьми и всё–таки взять буханку.

Добытый потом непосильным трудом хлеб делился поровну между всеми членами семейства — но его всё равно не хватало. Папе на работе выписывали деликатесную красную рыбу, мама солила и вялила её на солнце, обычную речную покупали на базаре и потом жарили с помидорами. А ещё на столе, как ни странно, частенько появлялась чёрная икра в бракованных заводских банках: дети ели, а я так и не смогла привыкнуть — помидоры, которых на севере отродясь не видывали, и те далеко не сразу распробовала. Во всём остальном был страшный дефицит: любая хозяйственная мелочь была в цене, доставалась всеми правдами и неправдами и потом старательно оберегалась, особенно туго приходилось с одеждой.

Летом все обитатели нашего барака готовили во дворе на большой дровяной печке: помню, папа читал «Граф Монте–Кристо» и потом рассказывал всем после ужина, чуть ли не слово в слово, а соседи приходили слушать. Света у нас долго не было — до самого окончания школы я делала уроки при керосиновой лампе. Стирали щёлоком и хозяйственным мылом, шерсть тёрли горчицей, причём воду приходилось доставать из глубокого колодца: мать стирала, а я целый день таскала вёдра. С топливом в тех местах тоже было плохо, особенно тяжело далась нам первая зима — потом уже папа стал ходить в лес, корчевать там пни и привозить их прямо к нам во двор.

Под одну из таких машин с дровами как–то раз угодил наш Валерка: перелом тазовой кости и челюсти, сдавливание мочевого пузыря — в общем, жуткое дело. Пришлось на несколько месяцев положить в больницу: мать всё время проводила с ним, а мне поручала продавать красивые архангельские платки — чтоб раздобыть хоть немного денег. Ещё, помню, на базаре все удивлялись — как ребёнку доверили такие дорогие вещи? Потом брата выписали, и я целый год возила его на саночках и носила на себе в поликлинику на процедуры — массажи и т. п. Всё лечение было бесплатным, и врачи попались хорошие, опытные — так что в конце концов Валерку таки поставили на его кривые ноги! Помню, как он, уже поправившись, сидел во дворе и сбивал из досок ящики — зарабатывал себе на штаны. А подросшая Соня нянчилась с соседскими детьми…

«Бомбы падали на город медленно и горели как свечи, а когда взрывались — дрожал весь дом». Воспоминания о войне

«Бомбы падали на город медленно и горели как свечи, а когда взрывались — дрожал весь дом». Воспоминания о войне
Виды современного Кизляра

Пару лет спустя нам дали участок — несколько соток в 12,5 километрах от дома. Это расстояние приходилось каждый раз идти пешком: мы с мамой вдвоём вставали чуть свет и шли туда, босые и полуголодные — транспорт начал ходить гораздо позже. На участке устроили огород — сажали кукурузу, которая со временем стала хорошим подспорьем в хозяйстве — так что мы, можно сказать, всем семейством выросли на кукурузной каше — мамалыге. Мать договаривалась со знакомыми и брала в обработку ещё и соседние наделы — за половину собранного урожая.

Воду для полива несколько раз в месяц таскали из расположенных поблизости оросительных каналов, отходящих от Терека: когда всё высыхало — становилось как камень. А ещё приходилось бороться с саранчой, которая запросто могла слопать все саженцы. Переночевать там было просто негде: целый день работали, шли пешком домой, приходили в себя, а после этого я ещё бегала в городской сад — смотреть на танцы.

Позже, году эдак в 1952-м, родители завели поросёночка: отец построил для него во дворе маленький сарайчик. В общем, жизнь понемногу налаживалась: с каждым годом снижались цены, взрослели и помогали в хозяйстве дети — становилось легче…. Хотя, конечно, бросить осёдлую жизнь и начать всё с нуля в другом конце страны, да ещё и в тяжёлое послевоенное время — очень и очень суровое испытание…

«Бомбы падали на город медленно и горели как свечи, а когда взрывались — дрожал весь дом». Воспоминания о войне

Беседовал: Диментий Ворошилов

16
Подписывайтесь на наш канал в Telegram @timerodessa (t.me/timerodessa) - будьте всегда в курсе важнейших новостей!
Чтобы оставить комментарий, авторизируйтесь через свой аккаунт в

????????...

Видео



????????...