Главная / Интервью

Хроника дня

Евгений Лавренчук: В новой «Травиате» будет стихия ветра!

Новый главный режиссёр Одесского национального театра оперы и балета рассказал ТАЙМЕРУ, как сделать театр успешным.

Львовянин Евгений Лавренчук окончил Российскую академию театрального искусства (мастерская Романа Виктюка) по специальности «оперный режиссёр», был основателем и художественным руководителем Польского театра в Москве. Является обладателем престижных профессиональных наград и званий (заслуженный деятель культуры и заслуженный деятель искусств Польши, выдающийся деятель культуры Государства Израиль).

В мае 2017 года по приглашению «Первого национального» телеканала Украины работал на песенном конкурсе «Евровидение» креативным директором Евроклуба и режиссёром фанзоны.

Поставил на сцене Одесской русской драмы резонансные спектакли «Сумерки богов», «Танахшпиль», «Лист ожидания». С марта 2018 года Евгений — главный режиссёр Одесского национального театра оперы и балета.

Евгений Лавренчук: В новой «Травиате» будет стихия ветра!

— Евгений, одесские театралы очень рады видеть вас в новом качестве! Жаль, недолго шёл «Танахшпиль», это было прекрасное, но сложное решение, когда актёры играли по щиколотку в воде. С другой стороны, есть и опасения: вдруг вам придёт в голову в порыве вдохновения принести живой огонь на сцену оперы? Присутствуют ли вообще стихии в ваших ближайших планах?

— Присутствуют.

— Серьёзно?

— Да, честно, я даже не знал, что вы сразу же перебросите такую арку смысловую. Но действительно, моя работа, о которой мы сейчас очень плотно говорим, связана с воздушной стихией.

Я планировал в нашем интервью говорить о театре вообще, как мне всё нравится (а мне правда всё нравится), и ни слова о постановке, не из суеверия, а потому что это такой сложный многослойный организм, что пока все компоненты не собраны, не очень правильно рассказывать. Но я скажу: это будет «Травиата». После того, как мы сделали бенефис Ирине Берлизовой, она попросила, и я подготовил маленькую режиссёрскую редакцию, было решено прикрыть тот давний спектакль.

— Он и вправду был старый.

— Я бы даже сказал — ветхий. Мы сделаем абсолютно новую постановку. В новой «Травиате» будет стихия ветра. Основной темой этого спектакля будет вечное унесение всего и вся в никуда. Все декорации будут трансформироваться и улетать. Всё будет кружиться, и в третьем действии поднимется такая заверуха, что над хором появится хоровод их платьев, которые будут летать.

Художник — тот, с которым я работаю всю свою жизнь, Ефим Борисович Руах, тот, который оформил «Сумерки богов». Мы с ним сейчас в диалоге. Кстати, его фамилия в переводе с иврита означает «ветер», «дух», скорее даже «дух ветра», «полёт духа». Это, конечно, совпадение. Мы сделали с Ефимом Борисовичем 35 спектаклей, может быть, даже больше, но там не везде ветер.

— Лёгкое дыхание в пропылённых кулисах очень нужно…

— Так кулис и не будет. Это момент улёта, момент сквозняка, момент иллюзии, что ветер сметает все нанесённые человеком узоры. Да, вот вы раскрутили меня на конкретику… А я не хотел говорить о «Травиате», поскольку ещё нет сроков. Вот вы сейчас спросите: «А когда?» А когда звёзды сложатся.

— Я не спрошу, потому что стоит опубликовать предполагаемую дату премьеры, и вдруг она отложится, как некий сотрудник театра начнёт писать на каждом доступном ему сайте: «Почему не состоялось событие в назначенное время, доколе?!»

— Он обожает меня. И театр. Им движет любовь.

— Любовь к себе…

— А это не имеет значения. Любовь — это энергия, неважно, на что она направлена, на себя или на дверную ручку, на собаку... Неважно. Но не у всех это чувство любви есть. Большинство сегодня заражено, если можно так выразиться, душевным диатезом, происходит разрушение чувственного начала. Знаете, если на физическом уровне человек болеет, он ощущает боль. А душевное заболевание протекает наоборот — душа перестаёт болеть. Она становится закостенелой, и человек живой, человек здоровый внешне, человек существует и применяет знаки уважения, здоровается, он социально адаптирован, но это уже не человек. И вот такой болезнью психопатологического диатеза страдает 80 процентов людей.

Что это значит? Люди просто лишены любви. Их ничто не вдохновляет, не трогает и особо не раздражает. Они себе живут, функционируют замечательно, и ни у кого из них не возникает подозрения, что они глубоко больны. А вот такой персонаж, о котором вы заговорили, там есть любовь. Неважно, какой она принимает характер, привкус, подтекст и оттенок. Абсолютно. Любовь есть любовь, а дальше она уже реализовывается в каждом по возможности.

— Ну тогда он не безнадёжен…

— С точки зрения христианства безнадёжных вообще нет. Знаете, как у Джойса: «Вот там палата для безнадёжных, это обнадёживает».

Евгений Лавренчук: В новой «Травиате» будет стихия ветра!

— А могут ли опера и балет помочь человеку получить лекарство от душевного диатеза, смыть коросту с души, оздоровиться?

— Чем дальше, тем сложнее. Опера и балет, вообще искусство, это работа с тонкими вибрациями, материями. Человек в девятнадцатом веке мог от этого испытывать физическое, физиологическое воздействие. Мы знаем случаи, когда люди выходили из театра и путали дорогу, шли налево, а не направо. Мы знаем случаи, когда искусство впечатляло настолько, что люди плакали…

— Такое и сейчас случается в драматическом театре.

— Драма работает с более низкими вибрациями, чем опера и балет. Там есть сюжет, там есть бытовое обоснование, там легче себя идентифицировать с персонажем. А что опера: долго–долго толстая женщина поёт после того, как умерла, о том, как она любит этого толстого пенсионера.

— На нашей сцене в последние годы все оперные герои похудели и помолодели…

— И на итальянском ещё тут всё. «При чём тут я?» — думает зритель. А в драму пришёл — там что–то остросоциальное, с матюками: «Так это вообще про меня!» И поэтому трогает… Радость узнавания. Конечно, нас больше всего трогает, когда нам дают в морду, или когда нам делают массаж в СПА. Это эффект стопроцентный расслабления, возбуждения, вдохновения и воодушевления. Всё остальное — чем выше искусство, тем вибрации тоньше, тоньше и тоньше: опера, балет, а тем более симфоническая музыка, вообще не имеющая ничего общего с нашей жизнью. Живопись люди перестали понимать, уметь видеть — за сюжетом ничего не видят вообще в живописи. Так вот, сегодня я не думаю, что искусство способно исцелить душу в чистом виде, потому что грубеет чувственно–эмоциональная сфера человека в плане способности воспринимать любые эмоции. Грубеет, худеет, истончается, я не говорю, что она исчезает, но становится более бедной. И поэтому ей требуются вибрации более низкого уровня, дающие встряску. Единственная возможность воздействия музыки на человека, помимо эталонного исполнения, требует каких-то салонно–пиротехнических дел — это опен–эйр, например. Так просто, один на один, ты и музыка, или даже ты и кино, ты и драма — это практически невозможно.

Вот пример: у нас недавно ушла из жизни Кира Георгиевна Муратова. Вы знаете, в Киеве буквально четыре месяца назад была ретроспектива её фильмов в каком–то маленьком экспериментальном кинозале на 70 человек. И куча народу пришла. И вот все эти старые фильмы её, и новые, и всё… Люди смотрят, смотрят, смотрят… Вопрос: а что, вы не могли посмотреть всё это дома? Кто её смотрит для того, чтобы смотреть? Да, на большом экране, но не в этом дело, они дома прекрасно смотрят не на большом экране всё остальное. То есть привлекает «подия», событие, оформленное соответствующим образом; само по себе искусство никому не нужно. Вот фильм Киры Муратовой «Познавая белый свет» — да кому это, когда, где нужно? А вот в рамках ретроспективы, где есть флаеры, где есть кофе, где есть пресса…

— …И рядом с тобой сидят муратовские персонажи…

— И рядом с тобой сидят муратовские персонажи, ну там они как раз не сидят, они в Одессе сидят. В Киеве там помоднее публика, вот такой андеграунд. «Подия» ещё способна привлечь внимание, но искусство перестало быть событием внутри нас, событием экзистенциального характера: вот для меня что–то произошло и перещёлкнулось, когда я способен пожертвовать своим ужином, комфортом ради искусства. Ведь как у мещанского сознания происходит: искусство воспринимается бесплатным приложением ко хлебу насущному. Наелись, напились, сыто отрыгнули и давайте Шостаковича послушаем от нечего делать… Или там Моцарта, или Россини.

— Шостакович не способствует пищеварению, это Штраус нужен…

— Ну вот как–то так, а в оперу пойдём, когда нам уж вообще нечего делать в этой жизни. Я не хочу трясти бородой, которой у меня нет, всё отлично, меня современное положение вещей полностью устраивает. Вот лично о себе могу сказать, что Одесса для меня странный город, и всё время у меня с ней что–то было связано, но сейчас я, наконец, обрёл какое–то счастье. В незнакомом мне городе, с незнакомыми мне людьми, с которыми меня насильно, можно сказать, сосватали. До сих пор я работал с коллективом, который я либо сам создавал, либо выделял для себя внутри другого. Я никогда не занимал должностей и в короткий срок старался здесь со всеми найти общий язык. И здесь получилось так: прошу любить и жаловать, причём не столько любить, сколько жаловать. Здесь я обрёл какое–то счастье, вот честно, не хочу сказать покой, потому что это творческая профессия, неуместное слово, но состояние вдохновения. Я понял, что только начинаю жить. Вот как–то мне здесь очень хорошо.

И очень важный момент: поставил я немало спектаклей, хотя я не удовлетворён количеством и качеством многих, работал я с коллективами, во главе каждого стоял директор, так или иначе. И вы не найдёте ни в одном моём интервью, ни в одном моём внешнем высказывании ни одной осанны директору. Вот сейчас могу сказать, что я нашёл своего директора, она нашла меня, только что мы с ней общались, это человек, с которым с первой секунды встречи было ясно: можно, образно говоря, пожениться, провести вмести год, два, пять в работе. Это какой–то творческий экстаз. Хотя она не занимается творчеством («Я не продаю семечки, она не выдаёт кредитов» — помните?), мы проводим несколько часов в день стабильно вместе. Захожу на три минуты просто согласовать формальный момент или какую-то мелочь, например, зелёная или синяя нитка? Скажи и работай дальше — нет, прерываются все разговоры: «Сейчас-сейчас, садитесь», и полтора–два часа мы разговариваем обо всём, потому что коснись одного, и я не ощущаю утраты времени, идёт диалог. У меня такое впервые. Я не знаю, как правильно подобрать слова, чтобы это не выглядело высокопарно, у меня нет в руке бокала с шампанским, а у неё не бенефис, я говорю про Надежду Матвеевну Бабич…

— Я поняла…

— Ещё маленькая зарисовка: мне Ефим Руах прислал эскизы костюмов, это то, о чём мы долго, многочасово общались. Но это графика. И он говорит: «Если вас это всё устраивает, я начинаю делать». Я отвечаю: «Не тратим время, меня устраивает эта графика, на этом успокоимся».

— Так что, цвета не будет?

— Подождите. Во–первых, не будет. Во–вторых, не об этом речь, мы говорим о силуэтах костюмов, чтобы понять, куда мы идём. Втайне от него я взял эти эскизы и показал Надежде Матвеевне, на что не имел права, потому что не тот этап. Но ведь я же режиссёр, хозяин–барин, взял и показал. Ей так понравилось… Я тут же позвонил Ефиму Борисовичу и говорю: «Дикий восторг от костюмов». Он отвечает: «Вы сумасшедший, вы показывали ЭТО директору?» — «А почему нет?». Он размышляет: «Ну, если она сказала, что это хорошо, значит, она их считала, я впервые слышу о директоре, который умел бы видеть графику». Директоры сегодня любят, чтобы им всё показывали в красках, в 3D…

— Она женщина, ей пристало чувствовать искусство острее…

— Эх, если бы я перечислил женщин, которые на это неспособны… Все крупные конфликты у меня были как раз с женщинами. Что касается цвета, его в «Травиате» практически не будет, она будет серая, с разными фактурами.

— Благородно.

— Дымчато–серый, свинцовый и так далее, ой, только не называйте статью «50 оттенков серого»!

— Не буду.

— Это моя фишка, будет только один яркий всплеск цвета, какого — не скажу. Ну как, скажу сейчас. Цветение парижских вишен, и эти лепестки тоже ветер унесёт, останутся голые ветки. Только одно цветовое пятно, это мой стиль, я, по правде говоря, дальтоник, я не вижу цветов.

— Как это проявляется, вы не понимаете, какого цвета предметы?

— Вы правильно сказали — именно не понимаю, какого цвета. Я вижу всё, как все люди, как вы. Это определённая степень дальтонизма, у меня нет памяти–фиксации с названием цвета. Если нормальному человеку показать: это жёлтый, то потом, глядя на другой жёлтый предмет, он скажет, что и он жёлтого цвета. Я вижу всё, но назвать другой предмет жёлтым я бы уже не смог. Интуитивно я бы мог назвать цвет банкетки, на которой мы сидим, вишнёвым, но навскидку определил бы его как синеватый. У меня нет своей позиции, называть цвет могу только наугад, вижу так, как все. Когда художники спрашивают меня, какого цвета должны быть те или иные элементы декораций, мне, по большому счёту, всё равно. И потому во всех моих спектаклях главенствует чёрный, либо белый, либо серый. Или такой беж, телесный — отсутствие цвета. И обязательно какое–то одно яркое пятно. Для меня это событие! И всегда не бытовое обоснование важно, а смысловое.


Для меня на самом деле цвет очень важен, настолько важен, что я не готов через запятую рассказывать: «Вот у тебя будут волосы красные, костюм синий, а галстук жёлтый». У меня некое благоговение перед цветом. Поэтому я предпочитаю, чтобы был один, два, но внятных цвета. Это я заметил за собой уже постфактум, но это мне подсказал критик, кстати. А ещё все мои спектакли заканчиваются смехом, а начинаются тишиной — нет никакого текста, даже объявления об отключении телефонов не делаем, вот начинается с какой–то точки тишины, и эта тишина долго приходит к какой–то реплике внятной, чтобы разразиться ею. В конце либо смеётся один герой, либо даже все смеются. Я не претендую на подведение итогов, но заметил такую тенденцию.

Евгений Лавренчук: В новой «Травиате» будет стихия ветра!

— Оркестр нашей оперы стал время от времени давать симфонические концерты — как можно было бы их режиссёрски подать?

— Никак, симфоническая музыка настолько самодостаточна, что театральных средств тут не требуется. Режиссура нужна опере. Новый сезон будет открываться обновлённой «Аидой» — это не совсем мой продукт, когда режиссёр приходит и за пять-шесть репетиций делает косметическое обновление спектакля, оно таким и является. Поэтому я попросил, чтобы на афише было написано, что я только автор режиссёрской редакции.

— Честно говоря, наша «Аида» довольно статична, её не грех немножко взбодрить, подхлестнуть…

— Да–да, вот я с большим удовольствием работаю сейчас с хором, с солистами, мы это делаем, но это не то, что можно назвать полностью моей постановкой. Нет претензий на какую-то режиссуру, есть проработка с солистами системы оценок и так далее. Труппа на сто процентов готова к выполнению режиссёрских задач, готова к процессу, и это тоже является составляющей моего счастья. Ну, тут одно здание чего стоит, я каждый день хожу на работу и оглядываюсь: а не перепутали ли меня с кем–то? Такое ощущение, будто я — Хлестаков, и меня вот-вот разоблачат, и затем приедет настоящий режиссёр. И каждый раз радуюсь: ещё не поняли, ещё пускают в театр. Даже выдают ключ от кабинета.

Сначала была официальная встреча с солистами, с хором, даже с балетом. А потом (это моё ноу-хау, я горжусь этим) я выделил по 20-25 минут на каждого, встречался и разговаривал. Приходили, я выслушивал их жалобы, предложения, мысли, впечатления, всё, чем они готовы поделиться. Есть и недовольные, есть какие–то подковёрные игры, мне всё это неинтересно. Так всегда в театре бывает, появляется новое тело — уже начинается. С теми, с кем я работаю, у меня полный экстаз любви. Недовольны могут быть те, с кем я ещё не поработал. Самое главное — люди хотят работать, вот мы ввели линию психофизических тренингов — казалось бы, оперных трудно заставить лежать на полу, валяться, но они делают это с удовольствием. Это единственный правильный и возможный процесс творческого роста для коллектива. Репетиции, разборы — это всё замечательно, но это не есть та кухня, которая необходима. На самом деле я тут всего три с половиной месяца, а такое ощущение, будто три года, столько сделано. Мой коллега, Антон Литвинов, который параллельно со мной пришёл в театр, уже успел обновить «Богему» и потрясающим образом оформить два органных концерта, там очень удачное световое решение.

Хочу похвастаться: с нового сезона в нашем театре будет то, чего нет ни в одном театре Украины. Это самая дорогая одежда сцены в мире, фирмы «Перрони», которая шьёт уже 130 лет кулисы для Ла Скала. Самая на сегодняшний день передовая технология светопоглощения. Это не бархат, а специальная ткань, которая превосходит его по светопоглощению в несколько раз. Если вы не увидите кулис в нашем театре — знайте, что нам поставили одежду сцены фирмы «Перрони», и это не может не радовать, потому что такого себе не смог позволить ни один театр страны. Все спектакли сразу заиграют по–другому, исчезнут ненужные блики от предметов на сцене.

Евгений Лавренчук: В новой «Травиате» будет стихия ветра!

— Знаю, что для балета «Маскарад» театр обзаводится «волшебным зеркалом», magic mirror, вам нравится оно?

— Такая вещь не может не нравиться, это и зеркало, и экран, и работает на просвет — но я хочу сказать, что меня всегда в театре радовало простое решение, я не являюсь фанатом эффектов. У меня никогда не будет взрывов петард на сцене, как у Марка Захарова.

— Я бы вообще все дым–машины поломала, безумно раздражают.

— Дым должен быть не эффектом ради эффекта, а частью театрального языка. Так вот, не может не радовать наличие в театре такого элемента, как magic mirror, но я никогда не буду его использовать. У меня здесь другая задача, очень простая — вывести театр на мировой уровень, определить критерии, по которым мы поймём, что это так. Когда нас будут ждать на Зальцбургском фестивале, когда будут публикации в западных изданиях, приезд на шоу-кейс европейских интендантов — это реальные показатели успеха. Такой театр, как одесский, неизбежно должен стать успешным, просто должны появляться личности, которые способны ускорить этот неизбежный процесс. А ещё я набираю актёрский курс в Одесском театрально–художественном училище и открываю в Одессе филиал своей международной актёрской школы.

— Значит, вы здесь надолго и вас не унесёт никаким ветром. Тем лучше!

— Видимо, да.

Беседу вела Мария Гудыма

Фото из личного архива режиссёра

2 4 1
Подписывайтесь на наш канал в Telegram @timerodessa (t.me/timerodessa) - будьте всегда в курсе важнейших новостей!
Чтобы оставить комментарий, авторизируйтесь через свой аккаунт в
Сивоглаз Виталий Сивоглаз Виталий

Головний режисер театру анонсував нову «Травіату» .
Це чудово!
Але хочу нагадати, що оперу «Травіата» вже знімали з репертуару в сезоні 2015-2016 рр. ( разом с балетом «Спляча красуня»). Обіцяли нові вистави. «Сплячу красуню» оновили! А от «Травіату»?
8 вересня 2015 року пройшов останній показ вистави «Травіата» . Всі так сподівались.
Але…
5 березня 2016 р. в рамках фестивалю «Мерцішор» оперу «Травіату» знову поставили в репертуар.
Віолетту співала Маріанна Булікану із Молдови, Альфреда- Олександр Шульц. За диригентським пультом –А. Г. Самуїл. Знову казали ,що в це в останній раз.
Але знову не склалось?!
Через рік, 12 квітня 2017 року замість анонсованої опери «Ріголетто» знову поставили оперу «Травіата», а потім ще 7 разів впродовж року.
Хочеться сподіватись, що ця «Травіата» завершила своє існування. Хоча в розділі репертуар на сайті театру і надалі вистава «Травіата» присутня?!
Але….
Опера «Травіата» в режисерській версії Георгія Івановича Дикого , художника Наталії Михайлівни Бевзенко –Зінкіної впродовж майже 40 років була на сцені Одеського театру опери та балету!!!
І заслуговує на прощання!

Ответить -1
Котярович Матросевич Котярович Матросевич

О, интеллектуал Сивоглаз заговорил!)) Вот кого следовало бы сделать главным режиссёром. А почему нет? Как двигать декорации он уже знает, на своём суржике балакает. Теперь дело за малым.

Ответить 0

????????...

Одесситам покажут «Ночь накануне Рождества» на льду

Ледовая арена во Дворце спорта (проспект Шевченко 31) приглашает 12 января на премьеру мюзикла на льду «Ночь накануне Рождества» по мотивам известной повести Николая Васильевича Гоголя «Вечера на хуторе близ Диканьки».

1

Видео

Что грозит жителям Одесской области из-за военного положения?

28 ноября, в первый день действия в Одесской области режима военного положения, губернатор Максим Степанов на специальной пресс-конференции рассказал, как это будет работать.

Военное положение


????????...