Главная / Интервью

Хроника дня

Хобарт Эрл: русская музыка загадочна, как русская душа

С художественным руководителем и главным дирижёром Национального одесского филармонического оркестра, заслуженным артистом Украины Хобартом Эрлом ТАЙМЕР провёл увлекательнейшую беседу о русской музыкальной классике, которая занимает немалую долю репертуара НОФО и ценится музыкантами всего мира.

Хобарт, вот уже больше двадцати лет вы руководите нашим оркестром. В первые годы местные критики вас постоянно упрекали за «не такие» трактовки произведений русских композиторов, а вот когда они стали «такими», упрёки прекратились, но и похвалить толком мало кто сумел... Как вообще происходило ваше знакомство с русской классикой, постижение её внутренних законов?

Композиторская школа Принстонского университета, где я учился, в основном продолжала чистую немецкую линию от Баха, Бетховена, Шёнберга и Веберна к американским композиторам. В обучении акцент делался именно на немецкую музыку. Однако два моих педагога были не просто знакомы с Игорем Фёдоровичем Стравинским, но тесно знакомы. Например, Клаудио Спис лично присутствовал на мировой премьере оперы Стравинского «Похождения повесы» в 1951 году в Венеции, в театре Ла Фениче, а также на мировой премьере Requiem Canticles («Заупокойные песнопения») в 1966-м. Спис родился и вырос в Сантьяго, в Чили, окончил Гарвард, его происхождение – немецко-еврейское. Родители эмигрировали в Америку после Первой мировой войны.

Другой ваш принстонский преподаватель, Милтон Бэббитт, имел российские корни, ведь его отец родился в Минске, который в то время принадлежал Российской империи...

Верно, но о русской музыке мы чаще говорили со Списом. Уникальный человек, очень интересный композитор, аналитик, историк, знал итальянский, французский, испанский и немецкий языки в совершенстве. Среди его одноклассников в Сантьяго был Карлос Клайбер (который уже после своей смерти, в 2010 вошёл в сотню лучших дирижёров мира по версии британского журнала BBC Musical Magazine, причём занял первое место в списке из 20-ти выдающихся дирижёров всех времён. — Ред.) Так вот, Клаудио всегда говорил, что Стравинский – очень русский композитор. Стравинский плохо знал английский, гораздо лучше французский и немецкий, по-французски, в основном, они и общались. Благодаря своему педагогу я открыл для себя потрясающего позднего Стравинского, о котором в Союзе знали гораздо меньше. И Клаудио же обращал моё внимание на то, какие потрясающе прозрачные у Чайковского инструментовки. Потом, в Вене, где меня учили пытаться понимать трактовку и форму, конечно, был европейский подход к немецкой музыке. И мои трактовки произведений русских композиторов в первые годы работы в Одессе, конечно, могли вызывать претензии, были основаны на этом подходе.

А вот первым детским слушательским опытом соприкосновения с русской музыкой, наверняка, был Чайковский?

Как раз нет – Рахманинов. У моих родителей была пластинка его Второго фортепианного концерта с записью Артура Рубинштейна с Чикагским симфоническим оркестром, сделанной в 50-е годы. Я часто ее слушал. Русскую музыку слушать я обожал, может быть, вырос на ней в большей степени, чем на немецкой. Но, конечно, слушать самому и исполнять – разные вещи. Я столкнулся с определёнными трудностями. Вот, например, Густав Малер для дирижёра чем удобнее: там в нотах выписано всё на 95 процентов, даны мельчайшие указания, все rubato, места, где можно варьировать темп, выписаны.


 

Русские композиторы и вправду подробных указаний не дают, многое само собой подразумевается для отечественного исполнителя...

Вот ещё и поэтому русская музыка загадочна, как русская душа. Дирижируя Пятой симфонией Чайковского на гастролях в 1994 году (позже, в 2001 году, мы сделали запись этой симфонии в Музикферайн), я понимал, что делаю многие вещи, которые не написаны в нотах. И в той же Пятой симфонии, во второй части все rubato чётко и строго выписаны, указаны места, где можно играть с некоторой свободой – con alcuna licenza, Чайковский отлично владел итальянским языком и дал во этой части исполнителям право быть свободными, но в остальных частях почти ничего нет. Почему? Может быть, он хотел, чтобы дальше исполнение шло, как в симфониях Бетховена, в одном духе? Очень трудно обобщать. И немецкая строгость подхода к партитуре тут не всегда работает. Говорят, умом Россию не понять, и с русской музыкой то же самое.

Но ведь у вас появились свои отмычки и даже ключи к этой тайне, иначе не объяснить озарения в концертах и записях.

Не то чтобы ключ я нашёл, но понял, что во многом надо идти за своей интуицией, включать свой внутренний радар. Это не значит, что нужно играть, как птица поёт, но, безусловно, для понимания музыкального стиля много даёт понимание языка, на котором говорил и думал композитор. Так, не зная немецкого языка, трудно понять, почему музыкальные фразы немецких композиторов стремятся вперёд, выстреливают в самом конце, а ведь там глагол в конце предложения, к нему интонация стремится! Мне многое дало изучение русского языка. Не столько чтение литературы, сколько общение по-русски, кстати, мне очень нравится, что у вас много самодеятельных поэтов, такого количества нигде в мире нет. А за рубежом ту же Пятую симфонию Шостаковича исполняют чуть ли не как танцевальную музыку, и получается не то. Слишком воздушно звучит она в Вене, там ведь и танец воспринимается как парение, а русский танец гораздо ближе к земле, это постоянные притопы... Например, в записи, в которой  сам Хачатурян дирижирует музыку из балетов «Гаянэ» и «Спартак» с Венским филармоническим оркестром, украинский гопак в исполнении Венского филармонического оркестра звучит как тирольская фольклорная музыка, кувыркание в воздухе, они это так слышат, и поэтому так исполняют. Но гопак – это прыжки, которые возвращаются к земле.

Раз уж возникла украинская нотка в нашем разговоре, хочу признаться, что никогда увертюра к опере Лысенко «Тарас Бульба» не производила на меня особого впечатления, и только услышав её в одном из последних концертов нашего оркестра, я поняла, какая это мощная и красивая музыка, как поразительно «заземлён» этот роскошный казацкий марш и как же трудно было так почувствовать тот самый дух свободы человеку другой культуры.

Всё приходит постепенно, этой увертюрой, вы помните, я дирижировал чуть ли не сразу, как появился в Одессе, и мой подход сочетал в себе немецкую строгость с духом свободы, где  я менял много деталей, написанных в партитуре. Но сейчас я совершенно иначе слышу славянскую музыку, стопроцентно иначе. Это относится и к Шостаковичу с его особыми штрихами, с его тяжёлым pesante.

Но с Шостаковичем во многом проще, в его время уже существовали музыкальные записи.

Да, мы не знаем до конца, как играли во времена Чайковского, это факт. К счастью, существуют записи сороковых годов исполнения Пятой симфонии Прокофьева Бостонским оркестром под руководством великого Сергея Кусевицкого. А костяк оркестра был точно европейским, дирижёр же – русским, причём из тех времён... Сегодня Прокофьева так никто не исполняет, там элемент аристократизма присутствовал, и это было очень возвышенно, здорово, хотя музыка написана композитором уже в глубоко советское время. Прокофьев вернулся из эмиграции на родину, Рахманинов – нет, но оба они совершенно точно по ней скучали...

Стравинский в шестидесятых приезжал в СССР с концертами, но сильно отрицал всё советское, а он был всего на 9 лет старше Прокофьева. Естественно, были встречи с Шостаковичем, а он на 24 года младше. Уже была другая страна. Стравинский имел успех на Западе уже в десятые годы, ему было проще там реализоваться, он уже тогда принадлежал миру. Возвращаясь к Рахманинову, хочу поговорить о его «Симфонических танцах», его последнем произведении, целиком написанном в эмиграции. Меня смущала партия саксофона, которой поручена тема, похожая на русскую народную песню, тут просился женский голос, меццо-сопрано. И замечательный дирижёр, Фуат Шакирович Мансуров, мне поведал, что оригинальная концепция Рахманинова как раз предполагала вокализ, меццо, которое в пении передаёт страдания русского человека, оторванного от родины. И я, зная это, ставил меццо, и она пела... Может быть, Рахманинов менял меццо на саксофон, зная, что это более практично, чем найти хорошую певицу.

... чем найти певицу, способную передать голосом страдания русской души?

Да, но саксофон тут в любом случае – инородное тело. Русской музыке, в отличие от той же немецкой, свойственна некоторая оттяжка, ощущение широты своей родины, от Питера до Владивостока. И виртуозность в русской музыке не ради виртуозности, ради артистического жеста! Увертюра Глинки к опере «Руслан и Людмила» – виртуозная музыка, совершенно не немецкая, хотя в музыкальных корнях Глинки присутствуют немецкие элементы.

Разве? Скорее польские.

В любом случае – западные. Зная, как тот же Чайковский преклонялся перед Моцартом, посещал на годовщину его кончины Зальцбург, я «Танец маленьких лебедей» советую оркестрантам исполнять «по-моцартовски», вся артикуляция должна быть возвышенная, особенно у скрипок, и это открывает путь к Чайковскому, как ни парадоксально. А буквально сегодня, репетируя с оркестром «Крестьянскую польку» Иоганна Штрауса, я напомнил музыкантам, что писалась она композитором в Павловске, под впечатлением от того, как русские умеют устраивать празднества, а они умеют это, как никто! Сейчас, например, по телевизору новогодние праздники просто не кончаются. Каждый день разные концерты, с разными поп-звездами, включая мужей Пугачёвой — Киркорова и Балкина…

Галкин...

Вот-вот, Галкин! А тут ещё старый Новый год и продолжаются праздники!. Стравинский и Рахманинов ещё застали эту разницу во времени со всем миром, а Чайковскому, представляю, как было весело во время путешествий оказываться то в прошлом, то в будущем! Другие числа, другие сроки, своя отдельная жизнь была у России.

Мне хотелось бы спросить у вас как у дирижёра, часто дирижирующего по памяти: русские партитуры часто кладёте ведь перед собой на концерте?

По-разному. Симфонии Чайковского дирижирую все наизусть, Вторую симфонию Рахманинова – тоже наизусть, Пятую Шостаковича – наизусть, но Седьмую, Восьмую, Десятую, Одиннадцатую – всегда с партитурой, это большие произведения, тут должен быть момент на выдох для дирижёра. «Весна священная» Стравинского – тоже наизусть. Наизусть – это здорово, это идеал, но не самоцель, ни в коем случае.

Как воспринимается сегодня русская симфоническая музыка в мире? Какие к ней подходы, велик ли интерес?

Везде интерес к ней огромен. Я открывал сезон в Палермо симфонией Чайковского «Манфред» – зал был полон. Италия обожает Россию, видимо, сказывается объединяющая страстность натур. В Латинской Америке, в частности в Венесуэле, где я родился, много исполняют русской музыки. Но... они снег не видели. А как, если ты не испытал русской зимы на собственной шкуре, русскую музыку передать?!

Автор: Мария Гудыма
Фото: Леонид Бендерский

4 3
Подписывайтесь на наш канал в Telegram @timerodessa (t.me/timerodessa) - будьте всегда в курсе важнейших новостей!
Чтобы оставить комментарий, авторизируйтесь через свой аккаунт в

????????...

Видео



????????...