Главная / Интервью

Хроника дня

Владимир Селезненко: «Зеки мечтают совершить преступление, которое их спасёт»

Владимир Селезненко — гипнотерапевт и волонтёр по реабилитации бывших заключённых — о государственной системе подчинения и готовности идти против запретов, о тюремном круге и наркоторговле, о мифе правосудия и о гипнозе как методе возвращения наркозависимых в осознанность.

Владимир Селезненко: «Зеки мечтают совершить преступление, которое их спасёт»

— Владимир, вы лечите гипнозом бывших заключённых?

— Других пациентов у меня нет.

— Замечательно.

— Они самые проблемные. Большинство из них не понимают природы своей проблемы.

— А вы понимаете?

— Да, пытаюсь.

— И какая природа проблемы?

— У каждого разная подоплёка. Но сидят в тюрьме одни и те же люди, потому что снова совершают преступления. И это очень молодые люди: восемьдесят процентов контингента — от двадцати до тридцати лет. Мне, когда я сел, было двадцать. Я в двадцать пять освободился.

— То есть, начиналось всё с личного опыта?

— Получается.

— И каким был этот опыт?

— В тюрьме приходится подстраиваться под установленный порядок. Так же, как и здесь, как и везде — в любом обществе. Кто–то на компромиссах всё решает, кто–то идёт в открытое противостояние системе. Но у зеков не много рычагов противостояния: суициды, бунты, злостное невыполнение требований администрации. Бунты и неподчинение наказываются уголовной ответственностью. Есть статьи, которые применяются сугубо к осуждённым. Меня по такой статье крутили: добавили год к сроку.

— За что?

— Я три раза отказался подметать. Мне дали наказание в виде внеочередной уборки территории. По режиму в тюрьме — как в армии: есть график дежурств. Но если ты набедокурил, тебе дают наказание, например, внеочередную уборку территории. Но применяют это сугубо в конце срока, когда полгода–год остается. И если человек злостно не выполняет эти требования администрации, то к нему применяется уголовная статья, 391-я.

— А почему это применяют сугубо в конце срока?

— Потому что посредине срока за то же самое злостное невыполнение тебе просто делают замену режима или усиление режима. А раскрутить, то есть, добавить срок, могут только в конце.

— Выходит, что есть некая заинтересованность в том, чтобы заключённые оставались в тюрьме?

— Отчасти да.

— А зачем?

— Система безлика. Сказать, что президент в этом заинтересован или мэр — нет, конечно. Они сами — винтики системы. А у мусоров работа такая. У одних ловить — работа, у других стеречь — работа. И многие из них, кстати, в нормальных взаимоотношениях с осуждёнными, не гадят. Но система — да, она заинтересована.

— Мы о какой системе говорим? Это матрица что ли?

— Примерно. Система заинтересована в том, чтобы человек, попав в тюрьму, снова туда возвращался. Вот перед тем, как тебя впустить в тюрьму, проводят тестирование у психолога. На вопросы разные отвечаешь. Я специально на этом тестировании намалевал каракули, чтобы всё не по форме пошло. И вышло как в кино: все свободны, а вас я попрошу остаться.

— То есть, это некая неявная функция подчинения?

— Да. Всё тебя подталкивает к тому, что нужно слушаться администрацию — тогда ты сможешь освободиться раньше. Но, в основном, это враньё. Потому что даже если ты очень хороший зек, даже если у тебя нет стычек с администрацией и ты хорошо работаешь в промзоне, тебя могут не отпустить по УДО — именно потому, что ты очень хорошо работаешь. Есть же заказчики с воли: они приходят, снимают цех, привозят оборудование, а бесплатные работники там уже есть. И это только один пример. Но не одна система заинтересована, ещё и сам человек. Тут замкнутый круг.

— Сам человек заинтересован оказаться в тюрьме?

— Ну вот почему молодежь в тюрьму попадает? У нас же на каждой школе баллончиком написана ссылка, где взять бошки, соль и всё, что угодно.

— Так не только на школах, и на домах тоже.

— Да, и подросток в пятнадцатилетнем возрасте уже может всё купить. В моё время всё это было очень трудно достать, нужно было тянуться к криминальному миру, что мы успешно и делали. А сейчас это стало доступно, в любое время дня и ночи, в любом районе города ты можешь в телефонном режиме всё купить. Я считаю, что это открытый геноцид. Эти магазины с «легалкой», эти закладки. Общественность периодически поднимает шумиху, но всё равно всё продолжается, всё равно это всё мусора крышуют. Больше некому. Если бы они это не крышевали, этого бы не было.

— О каких магазинах «легалки» вы говорите?

— Был на Пушкинской магазин, заходишь, и можно было купить все так называемые легальные курительные смеси, спайсы, нюхательные соли. На Таирова был магазин «Поплавок», где продавали якобы удочки–снасти, а параллельно там сидели два типа, вооружённые, и продавали «легалку». Случилось несколько смертей подростков именно из–за этого «Поплавка». Магазин закрыли. Но закрыть его было не просто, потому что крышевали его мусора.

— Как проявляется такой геноцид?

— Вся эта химия стала сегодня доступной молодёжной темой, которая уничтожает. Дети, они ж не понимают, у них только начинает психика формироваться, в этом их максимализме юношеском, а тут первой их ценностью становится кайф. И потом им уже невозможно кайф не искать. Человек становится зависимым с первого раза употребления чего угодно. Даже сахара. А здесь — химия, которая ещё оказывает своё разрушительное действие.

Употребление наркотиков приводит к тому, что надо искать деньги на наркотики. Ищут деньги, находят наркотики, чувствуют свою безнаказанность, геройство своё непобедимое — и вот уже есть потенциальная группа, готовая совершить преступление. Существуют же абсолютно спонтанные преступления, на почве поиска кайфа и смелости. И всё — они заходят на круг, попадают в тюрьму, а из тюрьмы уже свала нет.

— Что это значит?

— Тюрьму зеки называют своим вторым домом. Неосознанно, но практически все они стремятся туда вернуться.

— Почему?

— Мечтают совершить преступление, которое их спасёт.

— Ничего себе формулировочка.

— Да. А это преступление их дальше губит. Губит жажда больших и лёгких денег.

— Так вся проблема в деньгах?

— Самая главная проблема — не деньги, но этого же не понимает никто. Даже если не брать зеков, а так, по улицам пройтись: все винят то, что нет денег. И никто не понимает, что его главная проблема — не отсутствие денег.

— Лично у вас было стремление вернуться в тюрьму?

— Оно и до сих пор есть. И я его осознаю. Но оно есть не потому, что мне туда хочется, а потому, что у нас в стране человек ранее судимый, он уже заранее, процентов на пятьдесят виноват. Мы же видим, как судебные слушания у нас происходят. Правосудие — это миф. У нас оправдательных приговоров в Украине меньше половины процента. Ну не может же так быть, чтобы все были виноваты, и чтобы так хорошо работала наша полиция, что ни одного невиновного не поймала.

Но если ты в суде доказываешь свою невиновность — что практически невозможно, — тебя могут ограничить отсиженным. Если судебная «делюга» рушится на глазах, если у них нет доказательной базы, тебе говорят: слушай, бери частично признавай свою вину, и мы ограничимся отсиженным.

— Чем?

— Отсиженным — то есть временем, когда ты сидишь в следственном изоляторе, а тебя судят. Год сидишь — тебя судят. Два сидишь — тебя судят. Если ты частично признал вину, можно выносить приговор, учитывая отсиженное. Но если ты полностью в отказе, и твою вину не доказали, ты можешь написать апелляцию в Верховный Суд. И Верховный Суд нагнёт следователя или прокурора — предъявит им служебные взыскания. Но зачем же нагибать друг друга, если у нас есть столько народу, кого можно посадить? Всё, что ты говоришь, можно просто взять и не принять во внимание. Или, если ты уж очень правдоподобно говоришь, то могут согласиться и взять деньги. И то, это надо ещё найти через кого дать, потому что они же все боятся за свои кресла. Для этого есть «прибитые» адвокаты.

И вот, если в результате человек всё–таки вышел на свободу, а его вину не доказали, он может написать в Европейский суд по правам человека, в Страсбург. А Страсбург может нагнуть даже государство — обязать заплатить по 75 евро за каждый незаконно проведённый день в тюрьме. И что? Тогда к тебе приходят и предупреждают: забери жалобу или заедешь. А иногда и не предупреждают, а просто крутят ласты. А если на тебя в момент, пока рассматривается эта жалоба, заводится новое уголовное дело — а это элементарно, — то жалоба твоя автоматически своё действие теряет.

— Я поняла. Видя весь этот беспредел здесь, хочется «спрятаться в домике» — вернуться в тюрьму?

— Да, домой, туда, где существует чёткая и ясная система взаимодействий. А в этом мире, якобы свободном, у бывшего зека нет алгоритма поведения, он не знает, как здесь жить. И вот он ищет больших и лёгких денег, чтобы послать систему. Но снова попадает на круг.

— Мне хочется понять, есть ли какая–то заинтересованность государства в этом? Что это такое: регулирование численности социума, его качества?

— Ну да, это же генофонд. Люди, которые должны размножаться, сидят в тюрьме. А размножаться будут с арабами. Здесь же идёт борьба за генофонд вот этой отдельно взятой страны, борьба всеми способами. Но численность численностью, а существует ещё и определенная человеческая готовность идти против социальных запретов. Такой бунтарский дух. Добро с кулаками. Вот для меня какой бы ни была власть — она всё равно будет врагом.

— Почему?

— Потому что она меня заставляет что–то делать, а я не хочу делать то, что меня заставляют. Как только меня что–то заставляют делать, мне сразу этого всё больше и больше не хочется. Такие люди государству, системе, естественно, неугодны.

— Но вы же не только сами остаётесь в социуме, но и на добровольных началах помогаете бывшим заключённым адаптироваться к жизни на воле и не возвращаться в места лишения свободы. Расскажите, что вы делаете.

— У меня были знакомые там, которые впоследствии освобождались, я их брал к себе на работу.

— Куда?

— На стройку. Я промышленный альпинист. Я приводил на все большие стройки нашего города просто оравы зеков. У нас же застройщики сначала получают подряд, потом делят деньги, а потом уже ищут людей на работу. Они видят зеков, спрашивают: это высотники? Я им: ещё какие! «Башню Чкалова» и «Гагарин Плаза» построили!

А зеки что? У них документов нет. Элементарно, паспорт, прописка — у многих всего этого после освобождения нет. Вот у меня, когда я вышел, паспорта не было. Но я одессит, мне паспорт и не нужен был особо, меня мама и без паспорта домой пускала. А многие освободившиеся, они из деревень. Пока он в тюрьме сидел, у него там в деревне родители умерли. И как ему доказать, что он не индюк и что у него был этот паспорт? А без паспорта он ни на работу не устроится, ни жильё не снимет.

Владимир Селезненко: «Зеки мечтают совершить преступление, которое их спасёт»

— А как это — выйти из тюрьмы без паспорта?

— У меня паспорт просто приобщили к делу.

— И что?

— Я выхожу, иду в райотдел: где паспорт мой? У нас, отвечают, быть его не может. Я говорю: так в зону он тоже не приходил. Они мне: идите в уголовную канцелярию.

— То есть, начинается бюрократический «футбол».

— Да. Пошёл я в уголовную канцелярию, там говорят: да у нас вообще здесь только обвинительные заключения, паспортов никаких нет. Я пошёл в военкомат, потому что у меня не было приписного свидетельства. А раз паспорт был, но потерялся, то чтобы мне его по новой восстановить, нужно приписное свидетельство, которого у меня тоже не было. В военкомате я в двадцать пять лет прошёл всю комиссию за два дня, собрал все сертификаты. Мне говорят: вот твою бы напористость срочникам! В общем, паспорт я сделал и пошёл на работу.

Я пошёл работать, чтобы мама успокоилась. Она начала переживать, что сейчас меня опять посадят: я же уже три месяца на свободе, а нигде не работаю, и постоянно мне куда–то надо, у меня куча дел. Так что пошёл устраиваться, лишь бы мама не нервничала.

Брат моего сокамерника работал промальпинистом. Я пошёл к нему за сто гривен в день резать пенопласт на крыше. Это был 2011 год. Поработал, порезал, посмотрел вокруг: прорабы берут пресс денег у заказчика, половину заламывают себе, половину дают бригадиру, этот три четверти заламывает и берёт себе, а мне даёт двадцать пять процентов от половины. Я думаю: ну что–то вообще как–то не так. Пошёл купил себе канаты, потренировался, нарисовал у себя на стене дома на 14-м этаже трёхметровый смайлик, написал «Тёплые стены» — короче, внагляк запустил такую рекламу, что её на три квартала видно. И работа пошла.

— То есть, вы стали работать сами на себя?

— Да, сам на себя, нарушая закон. Нелегально. Я не лицензирован. У меня нет никакого ЧП и так далее. Ничего этого нет, потому что у нас белый бизнес не выходит в плюс. Я даже у тех же представителей власти как–то поинтересовался: может, мне какую-то фирму открыть, а вы меня крышевать будете? Они говорят: зачем тебе это надо? Ты что, думаешь, у тебя больше объектов появится от этого? Или безопасность какая–то? Да кому вы нужны? Вас столько, что всех не переловишь. Мы ловим сугубо тех, кого нам сказали ловить.

— Хорошо, вот вы сами стали работать, нормально жить. А зачем вам нужно всё это волонтёрство? Вся эта помощь освободившимся зекам?

— Ну, надо же где–то гипноз применять.

— Ну а если серьёзно, кому помогаете — друзьям?

— Для меня друзья — какое–то странное понятие. Сегодня мы с одним дружим, завтра с другим. По интересам. Взрослая дружба, она о чём говорит? Если у вас есть какое–то общее дело или занятие — вы дружите. А встречаешь, например, одноклассников: такие были закадычные друзья, но прошло много лет, разбежались дороги, вам и поговорить не о чем.

— То есть, помогаете чужим людям? В чём тогда ваша мотивация?

— Это круг моих знакомых, скажем так. Я их всех устраиваю на работу, но они часто не справляются. Некоторые справляются, некоторые нет. С ними со всеми очень трудно, потому что большинство зависимы от тяжёлых наркотиков. И если каждое утро ему надо выпить триста грамм водки и сожрать две пачки кодтерпина, чтобы чувствовать себя нормально — ну чему он может научиться?

Я уже даже думал: да нафиг мне эти зеки? Возьму наберу молодых пацанов, которые будут работать. А не эти, которые не хотят работать в принципе, но им приходится, потому что они на каком–то этапе осознают: а куда уже дальше сидеть?

Объявление дал в газету: требуются подсобные рабочие, зарплата — 400 гривен в день. Звонили люди 45+. Я говорю: старый, ну вот тебя солнечный удар бабахнет там на крыше, ты в обморок оттуда нырнёшь, и что мне с тобой делать? Он мне: нет, да я ещё ого–го–го!

— То есть, молодёжь не обращалась?

— Молодёжь не обращалась вообще.

— Поэтому это своего рода вынужденный шаг — набирать на работу зеков?

— Ну да. Где–то по знакомству помогу, у кого–то кто–то освободился из знакомых, ищет работу, ну и так далее.

— А гипноз?

— А гипноз им всем нужен, но они от него отмораживаются. Они ведь не понимают, что им нужно. Те, которые от мёда зависимы, когда подколятся, тогда всё четко понимают. Понимают, что мёд им нельзя.

— Мёд?

— Метадон. «Ты пчела, я пчеловод — а мы любим мёд», — это же про зависимость. Но все эти правильные мысли о том, что нельзя, их посещают ровно до тех пор, пока их не попустит. Да и пока посещают, это же всё равно происходит в состоянии изменённого сознания, в состоянии химического транса. Поэтому никаких решений там никто принять не может. Так, цыган с солнцем поигрался.

— И тогда вы применяете гипноз?

— Сначала им нужна детоксикация. Первые три месяца.

— Они соглашаются на это?

— Нет, не соглашаются. Они вырубаются. Это же очень легко. Не надо ничего делать. Действие наркотика — это глубочайший транс. Это называется «втыкать» в простонародье. Вот они и «втыкают». А я им пытаюсь объяснить и показать, что возможно «втыкать» и без наркотика.

— Не поняла. Детоксикация осуществляется гипнозом?

—Нет, детоксикацию делают препаратами. В реабилитационных центрах. Но у нас в реабилитационных центрах — везде, где наркозависимых должны якобы лечить, — их не лечат. Им делают детоксикацию, и они как бы справляются со своей зависимостью. Как бы — потому что их заставляют коллективно молиться богу, каждый день у них там служба–собрание, «и мы все вместе повторим: я не хочу наркотиков, я хочу быть ближе к Иисусу Христу» — да всё, что угодно, можно повторить. Потом их застёгивают такой фигнёй: мы тебя научим работать, дадим тебе инструмент, а ты десятину со своей работы будешь нам приносить. И всё — человек побежал расклеивать объявления и десятину в эту «церковь» заносить. Но вот он окунается в свой старый мир, встречает своих старых кентов, которые по–старому ищут закладки — и снова ходит с выпученными глазами и палкой под каждой клумбой роет.

— А что же делает с зависимыми гипноз?

— Под гипнозом человеку можно дать заместительное состояние: он будет как под наркотиками, только на чистую. У наркозависимого прорублен рефлекторный след — испытывать состояние кайфа. Я щёлкнул пальцами, и он вспоминает это своё состояние, его психика автоматически это воспроизводит. Он впадает в то состояние, которое ему необходимо, к которому он привык. Он без этого состояния, по большому счёту, не может, хотя он себя за это угнетает, у него есть чувство вины. А гипнозом ему можно подваливать это состояние в чистом виде. Организм за это время детоксицируется. При этом человек не перестаёт торчать, но он перестаёт употреблять.

— Формально перестаёт быть наркоманом.

— Да. И хотя он продолжает пребывать в своём прекрасном состоянии, это его не убьёт. Тут важен такой момент: если забрать у человека наркотик, надо ему вместо него что–то положить. В реабилитационном центре ему дают коллективные сборища, молитвы и Иисуса Христа вместо методона. Но это всё краткосрочные установки. Они сжимают пружину. Рано или поздно пружина выскакивает, и человек начинает употреблять всё, сразу и в огромных количествах. А потом — снова в реабилитационный центр. И так по кругу.

Системные наркоманы могут по пятнадцать лет не колоться, но всё равно говорят, что каждый день борются с желанием уколоться. В такие моменты это желание можно снять гипнозом — дать человеку пережить состояние кайфа. Можно даже его углубить, оно будет ярче, чем от наркотиков, человек будет переживать свой лучший кайф, но без употребления.

Постепенно можно вывести наркозависимого на осознанность, чтобы он захотел реально лечиться. Диагностировать, из–за чего он заболел. Это не обязательно сегодняшние события, это всё — что–то из детства. Ему нужно вернуться в тот день, когда он принял свое первое решение уколоться, и не принять его. Но это уже психотерапия.

Владимир Селезненко: «Зеки мечтают совершить преступление, которое их спасёт»

— Так этот метод можно применять не только к зекам? Но и ко всем наркозависимым?

— Это можно применять везде. Но это никому не нужно. Нас никто не пустит ни в какие реабилитационные центры, потому что задача этих центров — не вылечить человека, а подсадить его на цикл попадания. Как в тюрьму. И чтобы он свою десятину регулярно приносил.

— Как давно вы практикуете гипноз и откуда у вас эти знания?

— Восемь с половиной лет назад я познакомился с психотерапевтом Анной Искровой. Я тогда увлекался боевыми искусствами и начал работать тренером в спорткомплексе СКА. Преподавал женскую самооборону, рукопашный и тайский бой для взрослых, вёл детскую группу. Ну и плюс-минус мог дать какие–то указания начальнику следствия города, который пришёл в зал позаниматься, потому что туда вся мусорская верхушка приходила тренироваться. Я понял, что мне нигде так не спрятаться, как в их непосредственном месте сборища. Но многие из них оказались абсолютно нормальными людьми. Это же система их всех по–своему перекручивает.

И вот у меня тогда товарищ, Саша Полищук, мануальный терапевт, спрашивает: что, мол, дальше будешь делать, когда вырастешь? Я ему: не знаю, что ты ко мне пристал с такими глупыми вопросами, я только освободился, ещё вчера был осуждённый, а сегодня мне подполковник военной прокуратуры говорит: здравствуйте–пожалуйста. Он мне: ну а вообще ты о чём в детстве думал? Мне, говорю, понравилась психология, каких-то пару-тройку книг попалось, кое–что почитал.

Кстати, психологию я и в тюрьме применял. Когда вокруг тебя постоянно человек двадцать-тридцать, иногда сорок, и у каждого какие–то недостатки. Кто–то кому-то может не нравиться. И вот если тут, на воле, того, кто тебе не нравится, ты можешь просто послать, развернуться и пойти в другую сторону — там этого сделать невозможно. Тебе в любом случае нужно находить с ним общий язык. А если ты становишься в какую-то позу, это могут расценить как гадский поступок против всего коллектива, потому что там основная идея — это общее. А общее — это ж не торба с сигаретами и чай, это общая мысль, общее знание, общее понимание мира. Поэтому, если в тюрьме двое идут в какое–то принципиальное противостояние, они идут вразрез с общей идеей. В общем, было у меня уже какое–то понимание людей и хотелось его развивать.

И вот тогда, восемь с половиной лет назад, этот Саша Полищук знакомит меня с Анной Искровой. Говорит: в общем, так, ты её тренируешь, а она тебя учит психологии. Анна как раз прошла индивидуальный семинар по гипнозу у доктора Евтушенко, руководителя Центра по лечению гипнозом от вредных привычек. Мы с ней начали общаться, разговаривать, она мне книжки привозила, лекции читала, мы тренировали первые индукции погружения, отслеживали признаки транса и так далее. А где–то год назад Анна Искрова открыла свою Одесскую школу гипноза, я закончил там курсы и помогаю бывшим зекам выйти из замкнутого круга зависимостей.

— Удачи вам!

— Будем стараться.

Комментарий от Анны Искровой, психотерапевта, руководителя Одесской школы гипноза:

Я очень чётко подхожу к отбору кандидатов перед тем, как учить людей гипнозу. Потому что на самом деле гипнозу можно научить любого — это алгоритм, а не особый дар. У нас в школе каждый человек, получающий навык гипноза, регулярно его тренирует и применяет каким–то образом в жизни, чтобы помогать другим. Поэтому важно правильно выбрать человека.

Это не всегда психологи. Вот Вова — волонтёр. Он на абсолютно добровольных началах помогает таким, как он, не вернуться в места лишения свободы и адаптироваться к жизни на воле. Вообще, он оказался самым толковым из всех моих учеников. И самым упорным в плане помощи людям.

Все эти зеки ходят за ним, как цыплята. Им вообще непонятно, что с ними происходит и почему они все стремятся вернуться в тюрьму. И все они хотят избавиться от этого состояния, от этой программы, которая приводит их в итоге на край географии. Хотя, с другой стороны, им невероятно страшно: а если у меня не будет этой программы, что я делать-то буду?

Они не знают, как здесь жить. У них нет понимания, как устроена эта карта. Поэтому очень важно, чтобы на их пути оказался такой человек, как Вова — их проводник в осознанность. Он помогает им обрести себя и противостоять системе с её засасывающими воронками подавления личности.

Беседовала Лариса Осипенко

Фото — из личного архива Владимира Селезненко



1 3
Подписывайтесь на наш канал в Telegram @timerodessa (t.me/timerodessa) - будьте всегда в курсе важнейших новостей!
Чтобы оставить комментарий, авторизируйтесь через свой аккаунт в
Робов Олег Робов Олег

Гипнотизер с мордой идиота или узнай в бомже профессора. ..
Уркопия наши дни

Ответить 0

Загрузка...

Видео

После 23:00: как одесская Аркадия в карантин зажигает

ТАЙМЕР решил посмотреть, как повлияло ограничение на работу ночных клубов после 23:00 на ночную жизнь в одесской Аркадии, и убедился, что никак.

Инфографика



перекредитування онлайн позик
Загрузка...