Главная / Интервью

Хроника дня

Юлия Мидько: «Реальность уже совсем другая, а мир всё ещё пытается жить по каким-то старым законам»

Одесский психотерапевт о социальном травматизме самоизоляции и его вероятных последствиях.

Юлия Мидько: «Реальность уже совсем другая, а мир всё еще пытается жить по каким-то старым законам»

— Я хочу, чтобы ты поставила диагноз этому слому эпох: до и после карантина. Многие люди долго просидели в самоизоляции, нарушился их привычный уклад жизни. Это можно назвать психологической травмой?

— Ну, не то чтобы травмой…

— Ок, задам вопрос иначе. Как в результате всего этого меняется человек и насколько это для него травматично?

— Дело в том, что люди до карантина организовали свою жизнь таким образом, чтобы чувствовать себя максимально комфортно. Каждый, конечно, по–разному. Кто–то питался в ресторане. Кто–то постоянно был на работе, потому что он не очень выносит длительную домашнюю близость. Кому-то нужно постоянно ездить в поездки, потому что только тогда он сохраняет психическое здоровье. Кто–то прыгает с парашютом, и его адреналиновая зависимость получает какую-то легализацию. Кто–то привык без конца ходить по магазинам, чтобы чувствовать себя живым.

— Терапевтическая сила шопинга.

— Да. И люди действительно были как–то от всего этого зависимы. И даже многие семьи, получается, были созданы с учётом каких-то защитных механизмов. К примеру, у нас партнёрские отношения: ты работаешь, я работаю, видимся мы два часа вечером. А при карантине мы видимся двенадцать часов. Всё нарушилось. Всё слетело. И, конечно, когда всё это произошло, напряжение, от которого люди уходили долгие годы, у некоторых вышло наружу.

— Ты уже с этим сталкиваешься профессионально?

— Пока нет. Но через какое–то время у людей может проявиться накопительная травматизация. Ничего же не происходит в один момент.

— То есть, сейчас люди латентно переживают травму?

— Да. Вот, например, я вижу, как человек едет в собственной машине, где он может протереть руки, ручки или даже обработать всё кварцевой лампой, но он всё равно едет в маске. То есть, соответственно, это уже знак. Ведь это излишние меры защиты.

— Навязчивые?

— Да. Может, человек сначала и не почувствует, что он как–то травмирован всеми этими событиями. Но через какое–то время, особенно, если тот же карантин будет прогрессировать, у человека будет накапливаться напряжение. И рано или поздно он будет страдать от всего этого. У каждого есть своё время, сколько он может выдержать, находясь в напряжении. Кто–то может так жить месяц, кто–то два. А кто–то и неделю не может спокойно пережить.

— И как это может проявиться?

— По–разному.

— Например?

— Ну, есть, например, обсессивно–компульсивное расстройство. Когда человеку необходимо какое–то повторяющееся действие, чтобы избавиться от повторяющихся мыслей. Например, постоянно мыть руки. Это же и есть такое действие. То есть, мы все сейчас находимся в таком обсессивно–компульсивном состоянии. Большинство.

— Как Яёи Кусама. У неё действительно обсессивно–компульсивное расстройство, вот она всю жизнь и рисует свои сети бесконечности, чтобы они не преследовали её в галлюцинациях. Кстати, может быть, поэтому все так массово стали проявлять творческую активность на карантине? Что ты можешь сказать о необыкновенной популярности группы #изоизоляция в «Фейсбуке»?

— Прекрасный акт. В него была вовлечена как раз та часть населения, которая находит во всём этом какие–то новые ресурсы для себя. В какой–то эстетике. В каком–то действии с этой эстетикой. Это же действие — воспроизвести какую-то известную картину или скульптуру в собственном домике. Как бы претворить в жизнь художественное произведение. Своими руками. Это очень хорошее действие на самом–то деле.

Юлия Мидько: «Реальность уже совсем другая, а мир всё еще пытается жить по каким-то старым законам»

— Хорошее, да. Оно имело какой–то терапевтический эффект? Или это было просто спонтанное проявление творчества?

— Я особо не успела об этом задуматься. Но мне это очень нравится. Я была поражена тем, как много людей интересуются искусством.

— Потом они ещё начали писать стихи.

— Стихи я не читала. Но то, что люди знают какие–то хорошие работы известных авторов и стараются их воспроизвести — это прекрасно. И это тяжело на самом–то деле сделать. Я тоже люблю каких-то художников, но воспроизвести их работы, это…

— … лениво.

— Да. А тут такое действие. Это уже как волонтёрство. Волонтёрство — это же действие. Действие — как уход от беспомощности. Когда есть выбор.

— Вот. Ты прямо вопрос с языка сняла. О выборе. Получается, на карантине ты лишён своей непосредственной деятельности, профессиональной или просто привычной. А энергия–то у тебя остаётся. И нужно сделать выбор действия, чтобы избавиться от тревожности и неопределённости. Правильно?

— Да. Но кто–то выбирает действие, создавая работы Пикассо. А кто–то выбирает действие, вынимая ложечкой мозг своему мужу. Это же тоже действие. Важно, куда люди своё напряжение от безысходности направляют.

— Понятно, что #изоизоляция лучше семейных скандалов. Но напряжение всё равно никуда не делось, как показал опыт. То есть, сначала все воодушевились той же #изоизоляцией. Все думали, что пересмотрят множество каких-то образовательных программ и фильмов, перечитают кучу книг. Но реально практически ни у кого ничего не вышло. И это состояние всех травмировало.

— Не всех. Меня, например, оно успокаивало.

— В смысле?

— Ну, есть, наверно, такие люди, как я. Я от карантина получала массу удовольствия. Мне в моей жизни тот привычный ритм чуть-чуть мешает — мешает быть собой. В первые недели карантина у меня как будто освободились какие–то части себя для себя же.

— Но ты же продолжала работать?

— Да, у меня, в принципе, всё продолжалось и продолжается. Но всё равно, я стала задумываться о том, как будет хорошо, если у меня освободится время и я буду читать вон ту книгу, которую я никак не могу прочесть, даже не потому, что у меня нет времени, а просто потому, что я не могу на ней сосредоточиться.

— То есть, ты хочешь сказать, что у тебя за время карантина самоощущение улучшилось?

— Да, у меня самоощущение улучшилось. Дело в том, что я предприняла все меры, чтобы эту тревогу развернуть в сторону самопознания.

— А ты приняла цифровой вызов? Перевела свои консультации в Zoom?

— У меня есть несколько клиентов, с которыми я работаю онлайн. Но я работала с ними так и до карантина. Может быть, за это время два–три человека перешли в онлайн — просто потому, что не было транспорта. То есть, из–за чисто технических проблем. Некоторые сделали перерыв по материальным соображениям, поскольку они сейчас не могут позволить себе терапию. Но всё остальное так же и осталось.

— То есть, ты не перешла полностью в онлайн?

— Нет. Я предпочитаю личный контакт.

— Это очень интересная тема, на самом–то деле. Намедни даже The New York Times опубликовал статью, в которой разобрал по полочкам то, что мы знали уже очень давно: что тотальный онлайн травмирует психику и вообще это сервис для бедных, а реальное живое общение, живое преподавание, живое консультирование становится нынче особенно ценным. Вот, например, сейчас все мы столкнулись со школьным образованием онлайн и поняли, насколько это ужасно, как мучаются учителя и как страдают и отлынивают дети. Поэтому, кстати, многие крутые лекторы не перевели свои лекции в Zoom. Можешь это прокомментировать?

— Я просто нахожусь в большем напряжении, когда я онлайн. Для меня это непривычная форма, и я не очень-то хочу активно её применять.

— А можешь сказать почему? Ведь не ты одна не хочешь.

— Мне кажется лишним задумываться сейчас над такими вещами.

Юлия Мидько: «Реальность уже совсем другая, а мир всё еще пытается жить по каким-то старым законам»

— А если всё это продлится: если будет вторая волна эпидемии, пятая, десятая? Если придётся всю оставшуюся жизнь ходить в масках?

— Ну, тогда придётся потихоньку перестраиваться. Я не могу похвастаться, что у меня такая профессия, где мне не придется к чему-то приспосабливаться. Но для меня этот онлайн–контакт, он не совсем живой. Даже технически видеосвязь бывает плохого качества, она иногда прерывается.

— Может быть, именно этот момент дестабилизирует? Видеосвязь часто прерывается, тебя «выбивает», ты теряешь нить размышления, рассуждения…

— Да. И здесь нужно находиться в каком–то дополнительном контроле. К тому же, совершенно не видны человеческие проявления, которые так важны между людьми: какие–то мимические особенности, дыхание. Для меня, когда есть обычная реальность, она понятнее.

— Понятнее обратная связь?

— И обратная связь более чёткая. К тому же, в моей профессии не со всеми можно работать в онлайне. Если у человека была какая–то травма привязанности или травма из–за отсутствия человека рядом, от непосредственного физического отсутствия, то для него прежде всего важно физическое присутствие. Оно вообще очень важно в нашей жизни, на самом–то деле. Когда ребёнок рождается и растёт, очень важно, прикасаются к нему родители или не прикасаются. Я, конечно, терапевт, я не прикасаюсь к своим клиентам (смеётся), но я с ними дышу одним воздухом, я с ними что–то разделяю. И когда я с ними нахожусь в онлайне, то разделяю гораздо меньше. Физическая среда нас всё–таки объединяет, она делает контакт более полным. И даже если видеосвязь хорошая, она все равно не сравнится с тем, что есть в физической реальности.

— Как ты думаешь, зачем всех подсаживают на цифровизацию? Ведь реальная опасность коронавируса сильно преувеличена, и уже понятно, что этими всемирными карантинными мерами и переводом всех в тотальный онлайн отрабатываются какие–то технологии по управлению населением.

— Я не берусь рассуждать о цифровой экономике, я в этом не разбираюсь. Но вообще да, это интересный момент. Я не знаю, отчего возник коронавирус, какой он и как себя проявляет.

— Так никто не знает. Информация постоянно меняется.

— Я не делаю никаких выводов, естественный ли это вирус или искусственный, специальная ли это цифровизация или вынужденная, но есть один важный момент. Один известный философ так прокомментировал призывы католических священников сидеть дома во время Пасхи: «"Сделайте храм в своём доме!" — ок, но почему вы раньше не призывали к этому? Что в мире было такого, что нельзя было раньше сделать храм в своём доме?». Действительно, а почему раньше не нужно было для себя самого сделать что–то такое, что давало бы автономию и возможность обеспечить себя самостоятельно? Мне с моей профессией просто повезло. Преподавателю английского тоже, возможно, повезло. То, что мы можем перейти в онлайн, это не так уж плохо на самом–то деле. Но те люди, которые работали только в оффлайне, государство их не защитило.

— Ну, бюджетникам как раз нормально, они же продолжают получать зарплату. Бизнес — да, пострадал. Прежде всего, мелкий — розница, магазинчики, кафешечки.

— Так они и дальше будут страдать. Я не думаю, что после отмены карантина все побегут сразу же сидеть в бар.

— Кстати. Я сегодня (9 мая) просто шокирована всем происходящим. Победа Победой, но то, как все толпами рванули в парки, скверы, на море — притом, что карантинное смягчение еще даже не началось, — это как–то пугает.

— Смягчение не началось. Но когда человек уходит в отпуск, и ему остаётся доработать пару дней, он всё равно уже чувствует себя в отпуске.

— Что ты имеешь в виду?

— Статусный для нашего города человек, Геннадий Труханов, сказал, что карантин в Одессе закончен. Плюс — отличная погода. Всё! Парки открыты, все гуляют. Но всё равно есть люди, которые ездят в масках в собственных машинах — и они в кафе не пойдут. Потому что они будут продолжать бояться чего–то. И таких людей достаточное количество.

— Сегодня мне показалось, что вообще ничего не изменилось со времён до карантина: все высыпали на лужайки в таком количестве невероятном, разве что половина людей всё ещё в масках, да и то они носят их так, как мы носили пионерские галстуки в детстве — формально.

— Мы не можем знать, что будет дальше. Эта ситуация очень неопределённая. Вот скажи, пожалуйста, у тебя есть знакомые, которые заболели коронавирусом?

— В том–то и дело, что нет.

— Ты знаешь, я задавала этот вопрос десяти людям.

— И что? Какие ответы были?

— Нет.

— В том–то и дело. В Украине всё это — больше какой–то медийный феномен.

— Поэтому у многих людей стадия отрицания затянулась и…

— … перешла в стадию тотального отрицания.

— Да. Ну, когда по факту нет заболевших ни среди знакомых, ни среди знакомых знакомых. Вначале, когда ещё была сильная неопределённость, все сидели дома. А когда появилась хоть какая–то опредёленность, включая обозначенные даты выхода из карантина, да ещё 9 мая наступает, да ещё Труханов сказал — всё! Потому что есть люди, которые нормально воспринимают состояние неопределённости. А есть люди, которые не могут его терпеть. И толерантность к неопределённости у многих низкая. И тогда нужен кто–то или что–то, правительство или слово какого–то статусного лица о том, что всё будет хорошо вот такого–то числа. И люди, отталкиваясь от этого, уже планируют свою жизнь и свой выход без масок, например.

— Ну, насчёт выхода тоже уже не всё так однозначно. В результате сидения взаперти в неопределённости у многих уже произошла определённая трансформация личности. Ты вначале замедляешься во времени, потом у тебя нарастает хаотичность мыслей и действий — работает второй закон термодинамики, энтропия в замкнутых системах увеличивается, — потом тебе всё меньше хочется проявлять активность, а твоё социальное дистанцирование становится всё большим. И это уже не необходимость, не защита от какой–то там гипотетической угрозы какого–то неизвестного коронавируса, а просто вынесение себя за скобки социума. Вот у меня сегодня Софа заявила, что она, оказывается, «не накарантинилась ещё», и ей вообще, в принципе, не хочется уже никуда идти и ничего делать.

— Да? У меня Ульяна как раз наоборот — хочет со всеми встречаться, общаться и обниматься. Мне даже пришлось купить ей во время карантина смартфон, чтобы она могла общаться с друзьями и родственниками по видеосвязи. Вначале я думала, что она в это время будет больше читать книги, но вышло иначе. Может, как раз и хорошо. А сколько Софе лет?

— Почти одиннадцать. Но это же не только у Софы. Люди втягиваются в состояние необязательности всего. Притом, что обязательства по–прежнему существуют, но выполнять их уже никто особо не хочет.

— В смысле, школьные обязательства?

— Школьные, профессиональные. У детей, мне кажется, это более заметно. Потому что у них были определённые расписания, занятия в разных школах. А тут вот онлайн–урок начинается в десять, но ссылку на вход ещё не прислали, потому что у учительницы отключили свет. Сидим и ждём до двенадцати, когда появится свет. Дождались, ссылка пришла, урок начался. Тут видеосвязь барахлит. Короче, вместо двух уроков — один. На котором можно ответить и тут же отключить звук и изображение и пойти доедать своё пирожное. В пижаме. И всё это как–то расхолаживает. Теряется интерес к деятельности.

— Ну и что здесь такого?

— Ну как? Рано или поздно придётся же как–то выруливать.

— Есть такое слово «надо». А реальность уже поменялась. И в этой реальности надо что–то делать. Но не обязательно продолжать делать то, что раньше. Можно начать делать что–то совсем иное. Реальность уже совсем другая, а мир всё еще пытается жить по каким–то старым законам. Двенадцать часов, свет, ссылка — зачем подстраиваться под то, что ещё не известно и не понятно?

Юлия Мидько: «Реальность уже совсем другая, а мир всё еще пытается жить по каким-то старым законам»
Юлия Мидько с дочерью Ульяной Дульфан и с Софой Войцеховой

— То есть, уроки можно не учить?

— Я, когда училась в школе, совершенно не любила такую штуку, как математика. Я её абсолютно не понимала. Но как только мне понадобилось поступить в институт, я её быстро изучила. У меня появилась мотивация. Человек способен, когда у него есть мотивация, сделать что–то лучше. Может быть, просто Софу спросить, что она хочет делать? Если она ничего не хочет делать, так это прекрасное время, чтобы побыть в ничегонеделании. Потом она перерастёт это. Может быть, ей нужно какое–то внутреннее согласие с реальностью. Человек устаёт от какого–то взаимодействия, когда это взаимодействие просто переводится в онлайн, как будто оно должно остаться в нём прежним. Но оно не останется прежним. Оно не может быть таким же в онлайне и таким же в реальности. Те же предметы не могут быть одинаковыми и в онлайне, и в реальности. Просто надо согласиться, что уже всё — иначе. И это хорошее время для познания себя. То, о чём мы вначале говорили, да? У человека слетели какие–то защиты. И человек остаётся наедине с собой. И тогда возникает вопрос: а за чем я следую? За тем, что мне диктует общество? Да, онлайн, занятия, обязательства… Или же всё–таки я углублюсь и изучу сам себя? Если у человека образовалось время для того, чтобы делать что–то для себя, надо ли ему продолжать делать что–то по старинке? Да ещё и то, что ему неинтересно.

— То есть, это вообще радикальный слом, да? Человек может развернуться и начать делать что–то, чего раньше он вообще не делал? Изменить свою судьбу?

— Однозначно. И тогда не нужны уже все эти бойни: идти в храм — не идти в храм. Храм внутри себя — это, прежде всего, о том, что каждый человек должен заниматься собой и себя развивать. Никакая школа его, в принципе, не разовьёт. Есть примеры, даже среди наших знакомых, когда люди достаточно развиты, но они никогда не ходили в школу. Я, по крайней мере, наблюдаю примеры мотивации у детей, которые никогда не ходили в школу, но они пишут, размышляют, разговаривают лучше, чем дети, которые ходят в школу.

— Уже очевидно, что сейчас у людей происходит переоценка лидерских качеств. Если раньше, чтобы быть успешным, нужно было обязательно быть в социальном потоке, то сегодня уже очень многие стали рефлексировать: а надо ли вообще делать столько бессмысленных и ненужных телодвижений? Если перейти на какой–то бытовой пример: я научился приседать дома — зачем мне теперь ходить в спортзал? Чем это грозит?

— Большей ответственностью за себя. Государство по факту не отвечает за человека. Случилось что–то непредвиденное — и государство не отвечает в той мере, в которой у людей есть в этом потребность. Некоторые страны даже не могут эвакуировать собственных граждан домой. Или вот говорят, во Франции, мол, не такие врачи, как у нас — там всех спасают и так далее. Но знакомые, которые живут во Франции, рассказывают одну и ту же историю, что врач с человеком, заболевшим коронавирусом, разговаривал по телефону: сидите дома, вы же можете дышать, да? И никаких тестов тоже не делали и так далее. То есть, случился форс-мажор, а социальный мир с ним не справляется. И тогда к чему дано это время, когда человек только сам занимается собой?

— А все смогут только сами заниматься собой? Ну, есть же разные люди.

— Кто–то пойдёт на потом.

— На какое «на потом»?

— Конечно, не все смогут. Так будет происходить разделение мира и его изменение, его выход из нарциссического состояния, в котором мир пребывал. Когда у людей возникает вопрос: а что действительно ценного я получаю от социума? Каждый же задаёт себе этот вопрос сейчас.

— И?

— Каждый отвечает по–разному. Кто–то начинает понимать, что он много общался, а ему нафиг это общение не надо. То есть, люди начинают — или начнут — понимать про себя какие–то вещи.

— И что произойдёт в результате этого понимания?

— Человек чувствует себя очень уязвимым. Кто–то так и останется в этой своей уязвимости и начнёт в ней увязать всё больше. А кто–то, наоборот, переделает себя. И займётся непосредственно собой и своей ответственностью за свою жизнь.

— Но это же какой–то расизм.

— Это не исходит от людей. Это исходит от ситуации.

— Жёсткий естественный отбор, который провели искусственным путем.

— Но, проходя через какие–то сложности, человек всё равно может окрепнуть. Внутренне.

Юлия Мидько: «Реальность уже совсем другая, а мир всё еще пытается жить по каким-то старым законам»

— Но мы все — лишенцы. Нас лишили наших удовольствий, прав и даже обязанностей.

— Да, вот салоны красоты не работают, и я не могу постричься уже какое–то время.

— Салоны откроются через три дня.

— Но это через три дня. А я хочу постричься уже полтора месяца. И что в такой ситуации человек может сам для себя сделать? Многие люди после всего этого пересмотрят прежний уклад. Я думаю, что вопрос с недвижимостью может поменяться. Многие люди начнут покупать или строить дома за городом, а вот эта недвижимость, построенная в многоэтажках, может оказаться вообще невостребованной. Те люди, которые ездят в масках в собственных машинах — как раз это те самые люди, которые могут позволить себе построить дома где–то за городом. И они будут это делать. Может быть такое перераспределение, например.

— А нужно ли всё это было действительно? Меня вот как–то устраивало то, что было до.

— Человека всегда всё устраивает.

— Это мудрость по выведению людей из застоя?

— Как говорят великие учителя, человека нужно направлять. Вот что происходило до? Очень многие люди стали разговаривать исключительно своим профессиональным языком. В соцсетях у них — сплошные дипломы и сертификаты, ссылки на какие–то умные статьи, какие–то глубокомысленные цитаты из книг. Если они пишут комментарии, то не показывают свою личность, а…

— … демонстрируют свою экспертность.

— Да. Но мир не ограничивается профессиональной идентичностью.

— Так это было ещё в «Бойцовском клубе»: «Ты — это не твоя работа!»

— Да, прекрасный пример.

— Двадцать лет прошло!

— А этого становилось всё больше и больше. Повсюду нас окружали совершенно одинаковые тексты. Вот есть менеджер по продажам, региональный, например. Рассмотрим этого персонажа. Он полностью ушёл в свою профессию. Перестал существовать как Вася — остался только Василий Петрович, менеджер по продажам.

— Кинематограф говорит нам об этом уже сколько лет. Но все смотрят, проникаются — и ничего, выходят из кинотеатров и живут дальше прежней жизнью. «Бойцовскому клубу» двадцать лет исполнилось. Я в 2000-м после этого фильма ушла с работы. Притом, что я работала в «Нефтегазе Украины».

— Кем?

— Начальником отдела.

— Зачем ты ушла…

— Посмотрела кино. Ну, у меня зрело, конечно. Но это уже был катализатор. А большинство людей смотрели тогда, сейчас пересматривали и продолжали жить дальше. И надо было, чтобы врубили коронавирус, да? Как это объяснить: когда гуманными средствами искусство, философия, какой–то художественный нарратив старается предупредить человека, дать ему понять, но всё это не действует! Человека нужно вот так вот жёстко запереть — и только тогда он поймёт, да?

— Получается, да. Даже я прочувствовала. Хотя эта изоляция меня практически не коснулась, но в какие–то моменты я стала думать: а точно ли я занимаюсь тем, чем мне надо заниматься? А, может, я — больше, чем психотерапевт? Отсюда появилась эта фраза, которой я сейчас размахиваю: «Мир шире, чем "я — сантехник"». Не важно, к какому статусу относится твоя профессия. Важно, что всё равно человек — это больше. Я стала задумываться, а что бы я хотела в этой жизни сделать для себя ещё? Кем бы я хотела быть? Может, я бы хотела научиться рисовать акварелью? Но просто не позволяю себе этого, потому что я же не художник. И времени у меня нет. Да и жизнь у меня уже как–то организована. А сейчас все эти «как–то организованные» жизни начинают разрушаться. И становится очевидным, что люди что–то прикрывали этой своей организацией. А теперь человек может найти путь к себе. Понять, кто он такой. И жить свою жизнь как–то иначе.

— И для этого нужно было, чтобы вторглись вот так вот извне и объявили тотальный всемирный карантин. Но это же насилие. Получается, для того, чтобы человек сдвинулся с какой–то своей мёртвой точки, к нему нужно применить насилие извне?

— Вообще–то, да. Я простые вещи скажу: лягушку бросают в банку молока, и она начинает лапками грести. Кто–то утонет, а кто–то собьёт масло и выплывет.

— Да у тебя черты тоталитаризма налицо. Ты диктатор.

— Это да. Но когда человек привыкает к чему-то, у него сужается диапазон восприятия мира и собственных возможностей. Человек всегда стремится к удобству. А для того, чтобы чему-то научиться, нужно выйти…

—… из зоны комфорта? Пресловутой.

— Получается, что да. Люди очень комфортно организовались: в Европе и в Америке всё производство вынесено в Китай, в Украине продают зерно и закапывают радиацию. Люди хорошо организовали то, что им удобно. Все подняли лапки, и никто не хочет толком развиваться. Как дети.

— Ты имеешь в виду, что людей — как детей — нужно заставлять? Играть гаммы с утра до вечера.

— Не то чтобы их надо заставлять, но им нужны рамки, ограничения. Карантин, самоизоляция — это и есть такие ограничения. Если людей рассматривать как детей в общепланетарном смысле, в общечеловеческом — да, это дети, которые хотят только ходить по кафе и тратить деньги. Детям дай миллион долларов — они его за день потратят. Точно так же и люди. У них есть столько сил, они готовы тут же их все потратить. Поэтому до какого–то возраста детям нужен мудрый родитель.

— Вопрос, кто этот мудрый родитель.

— Да. Хороший вопрос.

— Ты знаешь на него ответ?

— Нет. Может, Бог?

Беседовала Лариса Осипенко

Фото предоставлены Юлией Мидько



5
Подписывайтесь на наш канал в Telegram @timerodessa (t.me/timerodessa) - будьте всегда в курсе важнейших новостей!
Чтобы оставить комментарий, авторизируйтесь через свой аккаунт в

????????...

Видео

День Победы на Аллее Славы: как это было в 2020-м

ТАЙМЕР представляет вниманию читателей видеорепортаж о праздновании Дня Победы на Аллее Славы в Одессе.

Инфографика



????????...