Главная / Интервью

 

Хроника дня

Одессит-чернобылец: работать в Зоне было тяжело, но интересно

26 апреля 2014-го года исполнилось 28 лет со дня аварии на Чернобыльской АЭС. Одессит Игорь Иванович Мартынюк в числе первых попал в Чернобыльскую зону, где руководил группой дозиметристов.


— Игорь Иванович, как и когда вы узнали об аварии?

— Об аварии мы узнали из сообщения по радио, кажется, было это 28 апреля. Никто же тогда не понимал, что случилось на самом деле, информации очень мало давали. Ну, думали себе, авария и авария, мало ли, где только аварии не случаются.

— А как вы попали в Чернобыль?

- Ну, вот на следующий день, 29 апреля, нас вызвали в управление пожарной охраны. Я тогда инспектором в пожарной охране работал, и сообщили, что по разнарядке нам нужно ехать в Киев, на учебные сборы. Собрали нас 10 человек — инспекторов и старших инспекторов пожарных частей — и отправили в Киев. Что странным было, что нам билеты купили, обычно такого не бывало.

В общем, выдали нам билеты, дали время на сборы и уже 2 мая мы прибыли в Киев, в учебный центр. Вот там-то мы уже поняли, что дела наши плохи. Не все конечно поняли, но я понял. Я в армии службу проходил в войсках химзащиты. И когда мы в учебке увидели сброшенную на кучу одежду, обмундирование, я всё понял. Спросил: «откуда это?» — «А это ребята из Чернобыля вернулись, обмундирование сбросили тут, так как оно сильно загрязнено…». Больше мне ничего говорить и не надо было.

Жили мы в учебном центре, в казарменном положении, что для нас офицеров было дико. Обычно как: отучился и свободен всё остальное время, а тут нет, из центра никуда не выпускали. 5 мая нас всех собрали в зале учебки и руководство управления пожарной охраны республики сообщило нам, что люди в Чернобыле выходят из строя, и что им срочно нужна замена. Особенно нужны были дозиметристы. Как оказалось, опытный дозиметрист, среди 200 человек, был я один. Тогда почти все были знакомы с приборами, тогда же мы изучали гражданскую оборону ещё в школах, поэтому о том, что есть такой прибор как дозиметр и как он выглядит, знали почти все. А я в этом деле был уже профи. Вот и дали мне 10 человек, чтобы я их в течение двух дней обучил работе с приборами. И 9 мая мы уже были в Чернобыле. Поехала группа из 20 человек: 10 дозиметристов и 10 дезактиваторов. Я возглавлял группу дозиметрического контроля штаба противопожарной охраны Чернобыльской зоны.

Дозиметрический пункт — важная часть «жизни» в Чернобыле. На нём проверяли степень радиационной загрязнённости техники, чтобы не допустить вывоза радиоактивной грязи из Зоны в остальной мир

— А можно ли было отказаться? И были ли такие люди, которые поняв, что на самом деле произошло, отказывались ехать в Чернобыль?

— Отказаться, наверное, можно было, но это возможно грозило бы увольнениями, хотя никто и не пробовал отказываться. Мы же все носили погоны. Как тут откажешься, когда стране нужно, если такая беда? Это трагедия была! И кто-то должен был туда ехать.

— Долго ли вы пробыли в Чернобыле?

— С 9 по 16 мая. 16 мая нас сменили, и мы отправились обратно в Киев, где продолжили учебный процесс. Я так понимаю, что нас на всякий случай держали ещё в резерве.

— Помните ли свой приезд в Чернобыльскую зону?

— Конечно. Когда мы отправились в Чернобыль, я с собой из учебного центра взял дозиметр, и использовал его почти всю дорогу. Когда мы прибыли в штаб пожарной охраны уже в Зоне, я начал замерять уровень радиации в пожарной части, и меня смутило, что уровень радиации в пожарной части был выше, чем на дороге (а дорога на Припять проходила именно мимо пожарной части). Мы сразу начали искать причину. Оказалось, что на территории части лежали брошенные пожарные рукава, через которые тушили пожар, после чего их привезли со станции в часть и бросили там. Там же нашли брошенные противогазы, респираторы, обмундирование, в общем, всё то, что необходимо было сразу уничтожить, а это всё просто свозили в пожарную часть и оставляли там. Меры необходимо было принимать срочно. Нашли экскаватор, просто вышли на дорогу, видим, едет экскаватор — остановили, повернули на часть. Всё сами делали, всё тогда, в первые дни, было неорганизованно. В общем, вырыл он нам в 5 метров глубиной котлован, прямо на территории части, и мы сбросили туда все, что смогли найти, всё что фонило. Смотрим, уровень радиации стал ниже, уже хорошо. Отогнали подальше машину, которая тушила пожар на станции (она давала 5—6 рентген в час), так как она стояла прямо за частью. Там в части был сад, так мы её туда в самый конец этого сада отогнали. В общем можно сказать очистили, насколько это было возможно, жизненное пространство.

— Каков был уровень радиации в зоне?

— В Чернобыле, когда я приехал туда, у нас на территории штаба, уровень радиации составлял порядка 37—42 миллирентген/час. Иными словами за сутки пребывания в зоне, человек получал дозу облучения в 1 рентген. А мы там находились постоянно и не только там.

— В чём заключалась ваша работа? Какова была задача?

— В первую очередь, мы, конечно же, замеряли уровень радиации и определяли, где можно людям находиться, где нет, выявляли источники радиации. В первый же день нам дали БРМ-2 (боевая разведывательная машина), и мы поехали на станцию. Это была дорога из Чернобыля на Припять, а из Припяти, уже потом на станцию. Когда мы ехали, я определил, что по этой дороге ездить нельзя, там было 25—35 рентген в час. А значит, только по пути на станцию, люди уже получали довольно большую дозу облучения. Вернувшись со станции, я написал рапорт на имя генерала Кимстача, он у нас там руководил частью пожарной охраны. Из Москвы генерал был, он в Москве возглавлял пожарное управление. Вообще из России много было специалистов, как-то тогда всё было единым, сплоченным. В общем, доложил я ему, он, молча, ознакомился с моим рапортом, мне ни слова не сказал, но видно решение принял, потому что на следующий день эту дорогу перегородили бетонными блоками, и проезда по ней больше не было. Мы же на станцию стали ездили мимо леса, который впоследствии, назвали «рыжим лесом» (тогда он был зелёным хвойным лесом, очень красивым), потом через заборный водоканал и выезжали в район третьего блока. Там же мы установили свои насосные станции. Наша задача была бесперебойно подавать воду для замешивания бетона. Вертолёты забрасывали реактор песком сверху, а подреакторное пространство заливали бетоном. Туда приходили КАМАЗы с сухим бетоном, мы подавали им воду и они непосредственно возле 4-го блока замешивали бетон и заливали подреакторное пространство.

— Были ли ликвидаторы, работающие в зоне, обеспечены всем необходимым оборудованием?

- Ну, я могу сказать за себя. У нас были обычные армейские дозиметры ДП-5, это был основной наш рабочий прибор. В принципе, проблем с оборудованием не было, хотя сперва была сильная нехватка ДП- 5. Было много оборудования, которое просто не способно было работать в тех условиях. Были у нас такие приборы для измерения полученного каждым человеком уровня радиации, дозиметры, так называемые «карандаши», так там они толком и не работали, пользы от них не было. Этот прибор способен замерять уровень радиации до 50 рентген в час, но включается он в работу с 0,5 рентгена. Если ты находишься в Чернобыле, в уровне 30—40 миллирентген, и за сутки получаешь дозу в 1 рентген, то прибор это покажет ноль. Другие приборы тоже были бесполезны, даже те у которых предел измерения был 200 рентген в час, пока доехали на станцию он уже 200 рентген свои показал, а сколько там дальше уже одному Богу известно.

— Тяжело было работать в таких условиях?

— Работать было тяжело, но интересно. Да, условия работы были опасными, но мы на этом как-то не заостряли внимание, не до этого было. Ведь то, что мы там увидели, с чем столкнулись, противоречило всем учебникам, всему тому, чему нас учили в школе, в армии, в институтах. Это, по сути, была «грязная бомба», которая накрыла собой всю Европу, да и не только Европу, а можно говорить, что все Северное полушарие. У нас в Чернобыле был весь спектр радиоактивных изотопов, который вылетел в воздух. Тонны, сотни тонн этих изотопов попали в атмосферу. Более крупная фракция осела сразу, а пыль-то поднялась аж до стратосферы, и её разнесло по всей планете. Такой техногенной катастрофы в истории человеческой цивилизации не было до сих пор.

После работы на станции спецодежда также сильно «пачкалась».

— Было ли тогда осознание масштабов катастрофы? Был ли чёткий план действий и понимание того что вообще нужно делать?

— Думаю, нет. Вероятно, кто-то и понимал истинный масштаб этой катастрофы, но далеко не все. Мы когда туда прибыли, никаких ещё планов не было, все действовали согласно обстановке. Мы были первыми, кто фактически, путем проб и ошибок, начали разбираться в этой катастрофе: что делать в сложившейся ситуации, что делать дальше, как бороться с последствиями. Работали все, и пожарные, и военные, и научные работники, каждый делал то, что было в его силах. Эта работа для нас была новой, мы не знали, что и как нужно делать, учились на ходу. Работали сплоченно. Со всего Союза люди были, все работали. Из России много было специалистов. Делали одно дело.

— Было ли страшно?

— Конечно, там была опасность, и для здоровья, и для жизни, но никто не трусил. Страха не было. Была тревога, растерянность, но не страх. На эмоции времени не оставалось, мы всё время были в работе. Я не знаю, бодрит ли радиация, но спать не хотелось вообще. За всё время, что я там находился, я в общей сложности поспал, наверное, часов 15. Сна вообще не было. Всё время работа, работа, работа. Днём едешь на станцию, людей направляешь, всё это фиксируешь в журналы, анализируешь, сопоставляешь, составляешь графики, ночью приборы заряжаешь. Работали все, и все делали всё необходимое, и всё возможное! Мы понимали, что если не мы, то никто.

— Не было ли паники среди тех, кто прибывал в зону, ведь далеко не все сразу понимали, на что они идут?

— Знаете, паники как таковой не было. Тревога в глазах была. Вот нас, например, когда меняли, заезжала следующая группа с киевской учебки, и пытаешься же все человеку — руководителю группы, объяснить, что можно, что нельзя, где быть можно, где нельзя. А у него глаза бегают, и он понять не может, что от него хотят. Конечно, тревога у них была. Это мы туда поехали на неизведанное, а уже те, кто после нас приезжали они уже понимали куда едут, уже и информация появилась, и столько людей оттуда вывезли, многих госпитализировали, в Киеве было много облученных. Тем кто был после нас, наверное, морально было сложнее.

Будни ликвидаторов: на переднем плане — автоматический бульдозер, который использовали в самых опасных местах. Правда, в зонах высоких полей техника долго не выдерживала — выгорали печатные платы…

- Как, по-вашему, много ли было допущено ошибок? Можно ли было минимизировать ущерб, последствия катастрофы?

— Можно было. Во-первых, там было очень много людей. Людей сгоняли туда просто на всякий случай, как говорится. Да, были специалисты, которые должны были там находиться: пожарные, дозиметристы, дезактиваторы, инспекторский состав. Эти люди там нужны были. Были строители, водители бетоновозов, эти тоже нужны были, но вот зачем туда гнали тех, кого призвали через военкоматы на учебные сборы, ладно там водители, пожарные команды, но зачем там нужны были артиллеристы, ракетчики?! Тогда же как было, кого нашли того и схватили. А они совсем неприспособленные были, военные городки же стояли прямо в зоне, причем без всякого обеспечения дозиметрического контроля. Люди просто не знали, что и как делать в этой ситуации. Вот пример, приезжаю я в очередной раз со станции, смотрю, стоит ротная палатка, а я знаю, что в этом месте палатку ставить категорически нельзя, там уровень радиации гораздо выше, чем по всей остальной территории части. Подхожу к главному, спрашиваю: «вы уровень радиации замеряли перед тем как палатку поставить?». Он: «Нет, мне сказали здесь ставить, мы и поставили, я исполняю приказ».

Много было ребят там, которых забрали через военкоматы, причём эти ребята впоследствии очень сильно пострадали в плане социальных гарантий. Или вот возьмём водителей «скорых». Да, они базировались за пределами зоны, но они по 5—6 раз в сутки ездили в зону забирать людей. А каждая поездка — облучение! Им даже не дали удостоверений, что они участники ликвидации аварии на ЧАЭС. Также и с врачами было. Много несправедливости потом уже было. И всего этого конечно можно было избежать. Минимизировать человеческие потери можно было. С этой катастрофой, мы, по сути, барахтались сами, нам никто не помогал, справлялись только силами Союза. Извне помощи никакой не было, а с такими катастрофами и их последствиями, я думаю, нужно справляться всем миром.

— Сколько вам тогда было лет?

— 33 года.

— Какую дозу облучения получили?

— В карточке у меня написано, что 36 рентген, хотя получил я, конечно, намного больше. У нас же тогда по зоне был приказ, организовать работу так, чтобы личный состав получал не более 3-х рентген в сутки, но исполнить этот приказ было невозможно. Только проживание в Чернобыле, дорога на станцию и обратно, уже давали 2—3 рентгена, а ещё и работа на станции, а на станции уровни были колоссальные. Мы старались находить там более-менее безопасные места, стелили там свинцовые листы, и старались людей располагать в более-менее безопасных условиях. Но даже на этих листах уровень радиации был порядка 3—4 рентген, а если не на листе, то все 15—20 рентген в час.

— Каковы последствия вашего пребывания в Чернобыльской зоне для вашего организма? Как, в последствии, это отразилось на вашем здоровье?

— Сразу же по прибытии из Киева у меня начались проблемы с кровью. Там в Киеве, когда мы сдавали кровь на анализ, мне говорили, что у меня всё хорошо, всё в норме. Приехав домой, я на следующий день сдал анализы, и меня немедленно положили в больницу. У меня резко упали лейкоциты. До Чернобыля я был практически здоровым человеком, практически не болел. После начались проблемы с кровью, с желудочно-кишечным трактом, печенью, поджелудочной. Организм был разлажен. Ну, до 1991 года, я ещё как-то держался, работал. А с 1991 года начались сильные головные боли, и пошли больницы, госпиталя, в Одессе, в Киеве. В 1993 году мне предложили оформить инвалидность, так как по сути больше я работать не мог. Набор сосудистых заболеваний более не позволял мне работать в пожарной охране. Ушел я на пенсию с должности заместителя начальника отряда технической службы пожарной охраны. Потом ещё появились проблемы с сердцем.

— Какое наиболее яркое впечатление о Чернобыле у вас осталось?

— Соловьи. Сидишь ночью в части, слышишь, соловьи поют, выходишь на улицу, а их там, этих соловьёв, целые хоры. Там же река Припять и в зарослях над этой рекой эти соловьиные хоры. Как сейчас помню. Обычно как, ну где-то один, ну два, ну пусть даже три соловья, а там их просто море. И так красиво поют, аж душу трогало.

Угнетала сильно пустота, что всё брошенное. В Чернобыле, там много было частного сектора, брошенные дворы, хозяйства, огороды, куры там ходили бесхозные, коты, собак уже почти отловили, они сильно были облучены и опасны. А вот в Припяти — красивый такой городок, чистенький, уютный — в песочницах детские игрушки, во дворах и на балконах бельё висит на веревках, а людей нет, ни одной живой души. Это конечно страшно. По улицам только пожарные машины ездят, БТРы, а людей нет. Жутко.

— Как вы относитесь к тому, чтобы на территории Чернобыля появился могильник для захоронений ядерных отходов?

— Может меня кто-то и не поймёт, но я отношусь к этому положительно. Я был там и видел этот разрушенный реактор, и он там и остался, и это топливо, оно там и осталось, и всё это надо куда-то деть. Там же и сегодня очень высокие уровни радиации, там очень долго живущие изотопы, которые будут излучать ещё тысячи лет. И это всё тоже нужно куда-то деть, значит надо всё это разобрать и где-то захоронить. Хуже в Чернобыле уже точно не будет. Эта зона всё равно потеряна для человечества на многие столетия, так возможно нужно её использовать именно в таком качестве.

— А как вы относитесь к туризму в Чернобыльскую зону?

— К этому я отношусь отрицательно. Это опасно для здоровья, в первую очередь. Там очень разные уровни радиации, а радиация очень по-разному действует на человеческий организм, кого-то не зацепит или зацепит слегка, а кто-то и инвалидом на всю жизнь останется. Это разве что удовольствие для тех, кто любит рисковать своей жизнью.

— Вас лично Чернобыль чему-то научил? Какой-то свой урок вы из Чернобыльской катастрофы вынесли?

— Сложно сказать, наверное, после Чернобыля я ещё больше стал любить и ценить жизнь, людей. Я по своей сути созидатель, всю жизнь что-то созидал, и после Чернобыля продолжил это делать. Чернобыль стал частью моей жизни. После выхода на пенсию в 1995 году, я возглавил Малиновскую районную организацию «Союз. Чернобыль. Украина». И стал работать для людей, таких же, как сам — чернобыльцев. Так было до 2007 года. Знаете, чем хороша эта организация? Она действительно стоит на страже закона. Чернобыльцы для властей обуза, отработанный материал. И это при всех правительствах было: мы никому из них не были нужны. Чернобыльской темой только завлекают людей на выборы, а после о нас благополучно забывают. Вечно они всё пытаются то урезать, то сократить нам льготы, или вообще аннулировать. И именно наша организация не дает правителям это сделать. А ведь организация ещё и очень помогает властям! Ведь это именно мы оттягиваем на себя гнев страждущих чернобыльцев. Ведь разве может чернобылец попасть в администрацию или горсовет к чиновнику, и высказать свои жалобы и претензии? Нет, конечно! Его даже на порог не пустят, а в организацию можно прийти всегда, тебя тут всегда выслушают, если смогут, помогут сразу, если нет, то попытаются решить проблему со временем. Весь гнев чернобыльцев, праведный гнев, мы всегда брали на себя.

Саркофаг на Четвёртым энергоблоком ЧАЭС. Наши дни

-Как вы считаете Игорь Иванович, какие уроки должна вынести Украина, или может всё мировое сообщество, из Чернобыльской катастрофы?

— Я думаю, что в первую очередь, необходимо понимание того, что с такими катастрофами необходимо справляться сообща. Ведь Чернобыльская катастрофа — это не трагедия Украины или Советского Союза, это была глобальная, мировая катастрофа, а справлялись мы с ней сами. Пока такие реакторы, как у нас, ещё используются в мире, угроза подобных аварий остается реальной и поэтому, мне кажется, что всё мировое сообщество должно объединиться и разработать какую-то единую международную программу экстренного реагирования при авариях на атомных электростанциях. К решению таких проблем должны быть подключены специалисты со всего мира. К сожалению, мы (Украина) своего урока из аварии на ЧАЭС так и не вынесли. Мы давно уже забыли о Чернобыле и теперь вспоминаем о нем только в преддверии памятных дат. Там давно уже всё заброшено. После ликвидации там какое-то время проводился постоянный мониторинг, анализ ситуации, а теперь ничего, мы даже не в курсе, как ведет себя сегодня этот реактор. Да, и тогда исследованиями в Чернобыле занимались во многом из популизма и под давлением общественности, а теперь и подавно никто ничего делать не хочет, ведь это колоссальные затраты, а кому они нужны. Работы там, конечно же, нужно продолжать, ведь этот реактор продолжат «дышать», а это большая потенциальная опасность, не только для Украины, но и для всего мира.

Беседовала Надежда Мельниченко

10
Подписывайтесь на наш канал в Telegram @timerodessa (t.me/timerodessa) - будьте всегда в курсе важнейших новостей!
Чтобы оставить комментарий, авторизируйтесь через свой аккаунт в

Загрузка...

Инфографика



Загрузка...